Дыхание спёрло. Нечто подобное я видела раньше лишь на картинках, в старых географических журналах школьной библиотеки. Но наяву всё представилось мне куда более захватывающе, чем на плоскости печатных изданий. Сейчас мне не хотелось думать ни о чём, а только созерцать и созерцать. Мои волосы и одежду трепал яростный полевой ветер, а в глазах отражался финал дня, передающего своё место ночи. В голове не было ничего, кроме прекрасной разливающейся по всему сознанию сладостной музыки, наполненной звоном хрустальных колокольчиков. Я не могла припомнить ни одного подобного заката в своей жизни. Сколько себя помнила, я видела лишь серое небо, одинаковые виды, а оказавшись дома, даже не пыталась выходить наружу. В детстве отец часто твердил, чтобы я смотрела себе под ноги, а не отвлекалась по сторонам. И даже повзрослев, я и представить себе не могла, что небо способно быть таким необыкновенным.
Я простояла там до самой темноты, наслаждаясь этим неописуемым зрелищем, меняющимся каждую минуту и предстающим передо мной каждый раз по-новому. Я не думала ни о чём, не переживала и не боялась, а лишь наблюдала. А когда закат кончился, утянув свой багряный шлейф за линию горизонта, и небо окончательно стало тёмным, я вернулась обратно в номер, не переставая думать об увиденном. На ватных ногах я протащилась мимо кресла и вдруг вспомнила про пистолет, всё также валявшийся на полу посреди комнаты. В раздумьях, я застыла на месте, не решаясь ни подойти к оружию ближе, ни отклониться от него вовсе. Навязчивая идея, цель с которой я приехала сюда, всё ещё крутилась в моей голове, но закат… Пылающее небо не покидало моих мыслей.
Я знала: конца уже не избежать, и песенка моя спета. Но внезапно мне подумалось: раз уж финал так близок, почему бы мне не посмотреть на то, какой закат будет завтра? В конце концов, пускай это станет моим последним желанием. Тем, что напоследок хоть немного скрасит существование. И с этими мыслями я завалилась на кровать, проспав до следующего дня. Мне снились маки на лугу, весёлый шум прибоя и маленькая пекарня со свежей выпечкой, и так оттуда веяло теплом и любовью, что мне совсем не хотелось просыпаться.
Я встала вечером, когда солнце вновь готовилось катиться к горизонту. Недолго думая, схватила сапоги и пальто и снова выбежала на улицу, на этот раз прекрасно зная, куда следует идти. Я вновь любовалась огненным закатом, таким же неописуемо прекрасным, как и предыдущий, но, что странно, уже совершенно иным. В нём бушевали новые краски, белые облака проходили сквозь свет рябью и сами приобретали нежный розовый оттенок. На сей раз закат не угасал так медленно, будто истекая кровью, как вчера. Теперь небо скорее напоминало яркий летний платок на шее зрелой женщины, что свободно развивался на ветру и звал с собой куда-то вдаль. Будто завороженная я глядела в небо до тех самых пор, пока оно вновь не потемнело и не оделось звёздной россыпью.
Когда же наступила ночь, я опять вернулась в номер и, захваченная любопытством, решила оставить себе ещё один день, чтобы посмотреть ещё на один закат. Так я провела в городе, который должен был стать мне последним пристанищем, ещё целую неделю, день за днём откладывая задуманное ради созерцания величайшего из всех чудес, что когда-либо видела. Каждый вечер пейзажи менялись, а один и тот же небосвод представал предо мной во всё новых и новых одеяниях, не повторившись ни разу. И в один из дней, когда небеса вновь горели ярким пламенем, ко мне вдруг пришло озарение, как тогда, в комнате родителей. Мысли с новой силой хлынули в голову, и я внезапно вспомнила обо всём, что оставила позади, и какую непоправимую ошибку едва не совершила здесь, в этом холодном гостиничном номере.
Я вспомнила отца, насильно ставшего мне примером — того, кто дал мне смысл жить, а потом отнял его, оставив одну. Я вспомнила ящики, набитые яркими рисунками, красками и кистями, как я собственными руками сожгла их все до единого, как только это велел мне сделать папа. Взглянув на небо, я увидела в нём все свои картины, и даже те, что не могла припомнить много лет. Все, до одной, явились мне чёткими и ясными воспоминаниями, и я поняла, как была счастлива, когда писала их. Я вдруг услышала смех, звенящий колокольчик на ручке детского велосипеда, узрела добрые папины глаза сквозь его строгие очки. И вновь кто-то взял меня за плечи, но на сей раз совсем тепло, по-отечески. Тогда мягкий низкий голос зашептал мне свистом ветра прямо в ухо:
Как небо вспыхнуло, так оно и погасло. И вот тогда до меня дошло, наконец. В один миг я осознала,
