Я сделал тебе больно полностью

Гунтрам искренне боялся этой хрупкой, как большинство называли её — милейшей, подруги. Каждый раз, когда она угрожала ему и манипулировала им, его несуразное лицо, с и так жирными румяными щеками, наливалось неестественно красным цветом. И походил он уж точно не на помидор, а на здоровый воздушный шар. Глаза его выражали неподдельные эмоции страха, а голос его становился визгливым, подобно затравленной свинье.

— П-прости…

И так всегда. Он никогда больше этого слова не осмеливался говорить. Поэтому его отец частенько утверждал, что он трус. Вот видишь, Гунтрам, мы с тобой похожи.

— Робин, мой дорогой младший братец, — казалось бы, она показала искреннюю кроткую улыбку и блеск в узких, как у лисы, глазах. И если кто-то скажет, что цвет её радужки — это оттенок спаржи, то она резко поправит его, делая вид остроумного человека, на слово ”аспарагус”, — Вот тебе ведёрко с краской, — тонкие пальчики указали куда-то в сторону несчастных ног здоровяка, — сейчас ты придёшь в кабинет Herr Штрубеля, и разукрасишь его чудесное кресло. Понял?

Герман Штрубель — наш учитель математики, добрейший души человек. Эти двое недолюбливают его из-за требовательности к своему предмету, но и не учитывают тот факт, что Herr Штрубель ежедневно закрывает глаза на их равнодушное отношение к своим обязанностям, как учеников лучшей школы города, и несносное поведение, которое совершенно запретно в данном учебном заведении. Хотя нет, они учитывают этот факт, поэтому ведут себя с каждым разом всё хуже и хуже. А бедный учитель регулярно попадает в затруднительное положение, когда ему необходимо либо защитить детей, нагло солгав высшему руководству, либо доложить чистую правду и нарушителей однозначно накажут. И конечно же, наш добрейший души человек выбирает первый вариант предлагаемой ситуации. Поэтому каждый раз страдает всё хуже и хуже. Herr Штрубель, неужели вы не видите, что ваш неправильный выбор ничуть не задабривает этих нещадных отпрысков, а напротив, приводит к ещё более безнадёжным последствиям? Учитель, неужели вы не осознаёте, что стремление к защите и прощению таких безобразников приводят к ещё большей безответственности со стороны этих детей? Возможно, Вы слишком проницательны и видите в них что-то, чего мы не видим. Возможно, Вы верите, что длительное воздействие Вашей мягкости и гуманности приведет к изменению их поведения. Но вы глубоко ошибаетесь, Herr Штрубель.

— Понял…

У меня не остаётся и намёка на другой выбор. Уж лучше меня пропесочат директор и тётушка Марта, чем отдубасит этот громадный воздушный шар.

— Что вы тут опять устроили? — позади неожиданно раздался грубый, но очень знакомый и дорогой для меня голос, — Вот же шалопаи, — процедил он сквозь губы, выражая очевидную неприязнь, — Неужели в прошлый раз я недостаточно тактично объяснил вам, что Робина трогать — нельзя, и зарубите себе это на своих лисьих носах, — он отчётливо выделял каждое последнее слово, будто вбивал гвоздь в их бараньи головы.

Гунтрам затрясся ещё сильнее при виде Саши. У них ещё в первую встречу возникла сильная неприязнь друг к другу, ведь только Саша показывал своё превосходство во всём, что, честно говоря, и свойственно семье Шмитт. Этот темноволосый парень, что так яростно заступается за меня, копия своего отца. И внешне: коренастый, с породистым лицом и светло карими глазами. И внутренне: отважный, справедливый, рассудительный. Не забуду, как впервые познакомился с отцом моего единственного друга: он чуть не задавил меня шкафом. Звучит забавно, однако мне тогда было не до потех. Всё же я мог бы сейчас здесь не стоял рядом с этими отморозками, да и никогда больше не услышал бы столь проникновенный, как у моей покойной матушки, и одновременно зычный голос Саши. Я искренне дорожу им, ведь теперь он единственный родной для меня человек. И, признаться честно, я даже и не был в обиде на Herr Йозефа фон Шмитта, но он ещё достаточно долго извинялся при каждой нашей встречи. А ещё, дядя Йозеф всегда приглашает меня к ним на ужин, чему я несусветно рад.

Фрауке, как только ей стоило взглянуть на Сашу, подобно птичке, затрепетала и запела самым бархатистым, лирическим и нежным голоском, каким только позволяли её связки:

— Сашенька, а Вы бесчестно поступили по отношению ко мне, не как подобает признанному мужчине, — демонстративно скрестила руки и надула свои тонкие лукавые губки, которые нередко озвучивали безобразные вещи.