Парень бросился назад, расталкивая пассажиров. Склонив голову вниз, он, как разъяренный бык, пробивался к задним дверям. Теперь я смог хорошо рассмотреть его лицо. «Пашка, двери!» — прозвучало в моей памяти. Сообщник Ванюхина приближался ко мне. Встав на его пути, я получил сильный толчок локтем в бок, но успел левой рукой вцепиться в ворот его пальто. Пашка, как испуганный лось, пробивающийся через чащу, потащил меня за собой сквозь толпу. Пытаясь освободиться от меня, он начал сбрасывать с себя свое легкое светлое пальто. И вот оно осталось в моей руке. В это самое мгновение сбоку карманника возник небольшого роста крепкий паренек в защитном солдатском бушлате без погон. Он ловко схватил Пашку за левую руку и закрутил ее за спину.
— Ой, больно! Говорю, больно! — заорал вор. — Отпусти, скотина! Попишу[9]. Ой, ой, ой!
Паренек невозмутимо продолжал сгибать здоровенного Пашку вперед и вниз. Его широкая ладонь с толстыми короткими пальцами оказалась почти у самого затылка.
— Все, кранты, — взмолился карманник, и ему было позволено немного выпрямиться.
Теперь на нашей стороне был весь автобус. Отовсюду неслись возмущенные возгласы, а одна расхрабрившаяся старушка пыталась дотянуться своим сухоньким кулачком до толстого Пашкиного носа, смешно подпрыгивая и повторяя визгливым голосом, что на прошлой неделе у нее в автобусе выкрали узелок с деньгами.
Автобус остановился. Двери открылись, и я увидел, что Юрка уже стоит у задних дверей на земле и, широко расставив руки, словно готовясь обнять, поджидает Пашку.
Как только задержанный оказался на ступеньках, он сделал рывок и попытался отбросить от себя нашего помощника.
— Врешь, не уйдешь. — Паренек в бушлате был начеку и снова зажал Пашку так, что тот заверещал как раненый заяц.
— Лучше не брыкаться, — произнес Костовский, когда мы все оказались на земле.
— Верно, — подтвердил паренек, — так можно и без руки остаться.
Юрка взял карманника за свободную руку, но паренек сказал, что этого не требуется, и Костовский с ним согласился. Так, группой, мы и направились к ближайшему отделению милиции. Пашка — в центре, паренек «из воздушно-десантных», как он себя назвал, — чуть сзади, мы с Юркой — по бокам, а потерпевшая, у которой вор вытащил — это я узнал позднее — пять рублей, — впереди.
— Ну что, Хайм, решил переквалифицироваться? — спросил карманника Костовский.
— Отпустите, ребята, — в ответ захныкал Пашка жалобным голосом, — поверьте мне, век свободы не видать, это в последний раз, матерью родной клянусь, что этого не повторится.
— С такими руками, как у тебя, этого не должно вообще быть: ведь гребешь из кармана, как медведь лапой мед из улья, — засмеялся Юрка, — а что касается твоей клятвы, то позволь тебе не поверить. И чтобы не греб больше по карманам, твоим рукам будет найдено достойное применение на лесоповале.
— Поверьте, ребята, поверьте, — опять взмолился Пашка. Вся воинственность его пропала, словно это был не тот человек, который за несколько дней до сегодняшнего на моих глазах орудовал с Ванюхиным, а сейчас, несколько минут назад, буйствовал в автобусе.
— По-моему, вы должны отвечать за кражу, — заметил спокойно демобилизованный из воздушно-десантных.
— Ребята, родненькие, клянусь, это в последний раз, — заиграл вор опять ту же пластинку. — У меня с собой денег около тысячи рублей, заберите все, но только отпустите, — не унимался Хайм.
— Дешево оцениваешь, — рассмеялся наш добровольный помощник.
— Весь век в долгу буду, только отпустите, — продолжал упрашивать карманник.
— Ну ладно, хватит, — резко оборвал я его мольбы и причитания, а затем, обращаясь к Костовскому, добавил: — Так это он в тот раз помог Ванюхину улизнуть от меня.
— Вот это да! — Юрий громко присвистнул и даже подпрыгнул на месте. — Где Ванюхин? — набросился он на Хайма.
— Отпустите, скажу.
— Ничего, сейчас с тобой побеседует дядя Миша, — успокоился неожиданно Костовский. — Ты расскажешь, как зарезали девушку в трамвае.
— Сукой буду, это не я! — завизжал Хайм и упал на землю, увлекая за собой паренька в бушлате. — Не я, не я! — катался он по земле, разрывая на себе одежду, на губах у него выступила пена. С ним началась истерика.
До милиции нам пришлось тащить этого бугая на руках — так он ослабел от страха, так перепугался, узнав, что ему придется отвечать за все.
— Не я, не я, не резал я эту девку, — бормотал он, бессмысленно закатывая глаза.
Вечером следующего дня Михаил Николаевич сообщил нам с Костовским:
— Беру вас обоих, — он посмотрел на меня, — хотя ты еще и не в форме. — Он имел в виду мою руку. — Но отказать в этом тебе было бы несправедливо.
— Все рассказал?! — возликовал Костовский.
— Рассказал, — устало подтвердил дядя Миша. — Пять часов словесного поединка закончились в мою пользу, а точнее — в пользу истины и справедливости, — пошутил подполковник.
— И где же Ванюхин? — заторопился я.
— Дядя Миша, не говорите, — засмеялся Костовский, — сейчас же побежит брать. — Он весело хлопнул меня по плечу.
— Завтра встречаемся здесь в половине четвертого утра. Тогда все и узнаете, а сейчас отдыхать.