А черное тело Бумажного Принца мялось, принимая форму тучи, пока на блестящей поверхности щита прорастали шипы. Никто не разговаривал с ним в таком тоне. Хотя, если призадуматься, никто и вовсе не разговаривал с ним, уже давно, предпочитая даже еду оставлять у порога. Она словно вырастала прямо у двери, безвкусная и такая же серая, как всё вокруг. А может, так оно и было. Бумажный Принц, тонувший в собственной печали, слишком редко выныривал, чтобы проверить это.
– Так уходи!
Он замахнулся в очередной раз. И не задумался, ни на секунду не задумался, что внутри Маленькой Кисточки, как внутри каждого рожденного, горит искра, делающая тело теплым, а человека – живым. Такая была и у Крылатой Принцессы, и у Танцующей Королевы, и у Рогатой Королевы тоже – только свою она подчинила, придала, точно глине, иную форму, чтобы легче было с ней управляться. А вот Бумажному Принцу не подарили и частички этого чарующего света.
Лишь однажды Танцующая Королева дала ему погреться у искры – тогда у него прорезались глаза, а тело, бумажное, а значит ненастоящее, ощутило боль. Тепло этого крохотного огонька пугало. Он жег Принца, оставляя лишь отверстие с обугленными краями, проникал внутрь, невыносимо опалял. Принц выскребал его из себя долго, ковыряя рану копьем и делая ее из небольшой поистине огромной. В нее-то, нырнув под грозное оружие, Маленькая Кисточка и поставила стеклянную банку с косточным желе сочного малинового цвета. И даже открыла крышку, ведь никто не мог устоять против запаха маминого варенья с легкими нотами мяты – еда порой тоже умела исполнять мелодии.
Бумажный Принц оторопел. Он нацелился острием копья, желая навсегда избавиться от незваной гостьи, без спроса заполняющей его пустоту чем попало.
– А мне кажется, идеально, – улыбнулась тогда Маленькая Кисточка, задрав голову: Бумажному Принцу она едва доходила до выступающих треугольников ребер.
– Да с чего ты вообще взяла, – попытался вспылить он, но вышло тише задуманного, – что это самое вкусное варенье?
– Я его пробовала, – ответила Маленькая Кисточка, дернув круглыми плечами, и потерла нос, на котором тут же осталось пятно желтой, похожей на цветочную пыльцу краски. – А если не понравится, так в мире есть другое. Я слышала, где-то рядом, прямо у вас в королевстве, течет целая река варенья! – Она подняла палец, игравший роль восклицательного знака.
– Не бывает такого. – Копье Бумажный Принц не опустил, но отвел в сторону игольчатый щит. А нос его, заживший своей жизнью, ощутил вдруг и ягоды, и мятную симфонию, и даже мелкие хрустящие косточки.
– Вот покинешь свою скучную башню – и сам узнаешь, бывает или нет.
Говорила Маленькая Кисточка, конечно же, строго, достав из самого нутра подаренный мамой железный стержень. Он тянулся рядом с позвоночником, а у мамы – так иногда казалось Маленькой Кисточке – и вовсе его заменял, настолько жесткой она порой казалась.
– И вовсе она не скучная.
Но в нос – и Бумажному Принцу, и Маленькой Кисточке, – тут же забилась серая взвесь, напоминая об окружающей бесцветности. Она заполняла все, и даже живущие в башне пауки плели не диковинные кружева узоров, а обыкновенные треугольники, безукоризненно ровные. Некогда яркие обложки торопливыми ручейками стекли с краев книг и, скрывшись за стыками камней, бесследно исчезли.
Тогда Маленькая Кисточка ушла, вежливо оставив Бумажного Принца наедине с вареньем. Оно согревало изнутри, приятно хрустело на зубах и не говорило бесконечно долго с тем, кто привык молчать. Бумажный Принц, впервые ощутив вкус, взорвавшийся во рту яркостью красок, порывался даже швырнуть банку в окно. Но к тому моменту, когда мысли сплелись в голове в колючий клубок, варенье почти закончилось, дрожа на прозрачных стенках желейными каплями в темную крапинку.
Солнечный свет яичным белком стекал по окнам, а хищный свистящий ветер, зверем метавшийся между стен изогнутого буквой дома, загонял в прорезь окна снежное крошево. Вчера Марина уснула в самой сердцевинке одеяльного гнезда, а рядом раскинул крылья-руки Принц. Его непростительно длинные ресницы тревожно подрагивали, а глаза пугающе шевелились под простыней тонких век.
Теперь Марина ловила снежинки, но те в ее теплых ладонях таяли, оставаясь на коже мелким бисером слез. Подавшись к подоконнику – прямо через Принца, – Марина нюхала весну-зиму. В памяти тут же оживали картинки с бегущими по обочинам ручейками.
Кровать здесь не была королевской, не донимала невидимой горошиной, мешая спать. Поэтому, стоило Маленькой Женщине притихнуть, утомившаяся за день Марина отключилась, как лампочка или телевизор – а может, и перегорела. Наутро силы вернулась. А с ними – любопытство и легкая тревожность, холодившая ступни. Очередной зачеркнутый календарный день навалился сверху бетонной плитой из бабушкиного подвала, шершавой и влажной. Марина беспокоилась: взрослый выдержал бы еще две, а то и три такие, а вот ее тело с трудом выносило эту тяжесть.
