Ручки сумки развалились двумя уставшими языками, и Марина принялась потрошить ее белое брюхо, как если бы была дома и встретила уставшего после дневных дел папу. Перед ней росла гора продуктов: колонны колбасы, две шуршащие упаковки конфет, железные шайбы с рыбой и побольше – с невкусной на вид тушенкой. Марина ворошила покупки ладонью, когда увидела вдруг знакомые блеклые полосы. Схватившись пальцами за тугой узелок, который не развяжешь без длинных ногтей или спички, она вытянула на свет спрятанное под рядами сосисок и сырными пирамидами сокровище – и забарабанила по прозрачной упаковке слезами.
– А ты вот понимаешь, кем хочешь стать? – с упреком спросила Бабочка, разглядывая блестящие бочка отдыхающих в лотке помидоров.
– Электриком, как папа, – без запинки ответила Марина, все еще ощупывая глазами полосатый мармелад, который не смогли заменить сочные толстенькие черви. В них не было самого важного ингредиента – памяти.
– Эй! – Видимо, подрагивающий голос отвлек Бабочку: и от яиц в многочисленных картонных гнездах, и от бровей, превращавших девушек в красавиц. Отложив всё, она повернулась к Марине. Но не подошла, сохранив между ними пропасть в три детских шага. – Не забыла я твои мармеладки.
Бабочкино лицо менялось, будто кто-то раз за разом сминал его пальцами, пытаясь придать нужное выражение. Брови съезжались и выгибались испуганными кошками; губы сжимались в линию и роняли уголки; глаза сверлили и гладили. Марина обнималась с памятью в шуршащем пакете, который пах и мамой, и домом, и завтраками, и даже немного – школой. Она не шагала к пропасти, боясь наткнуться на холодную стену Бабочкиного непонимания, а то и вовсе свалиться. Марина не знала, куда упадет, и от этого становилось еще страшнее.
– Спасибо. – Она выскребла из себя благодарность, оцарапавшую горло. Но и в ней слышалось отчаянное, так и не высказанное «Я хочу к маме». – Мне такие мама покупала. А хотите, – она громко шмыгнула носом, который тут же совсем невежливо вытерла запястьем, – я сделаю чай? И мы вместе их съедим? Они вкусные, правда.
Кухня заполнилась смехом: Бабочкино хорошее настроение переливалось через край, задевая брызгами Марину. Она не ответила словом, но тряхнула кудрями в знак согласия и тут же вернулась к покрытым вечными мурашками огуречным спинам.
– Отвлекла меня своим мармеладом, – заворчала старушка, видимо, жившая внутри каждого человека. – Взрослые, Марин, – те же дети: это только тебе кажется, что они ко всему готовы, на самом деле у них просто нет выбора. Они не могут быть не готовыми. Иначе их сожрут: обстоятельства, долги, другие, готовые люди. Поэтому многие поступают в первый попавшийся вуз, а потом идут на первую попавшуюся работу. Взрослые только играют во взрослых. И иногда совершенно не знают правила игры. Я, например, когда-то поступила на экономиста. И… – Она замолчала, когда голос поднялся, наполнившись улыбкой. – Я до сих пор не понимаю, чем экономисты занимаются.
Тут уже Марина не удержалась и, ловя блестящей чайной пачкой неуемных солнечных зайцев, захихикала. Это как в школе, когда делаешь вид, будто знаешь игру, только чтобы над тобой не смеялись, а потом получаешь мячиком в лицо. Смешно и обидно одновременно. Наверно, во взрослой жизни таких мячиков слишком много.
– А после вчерашних посиделок я вдруг осознала, что было бы интересно мне. И стало так легко, – выдохнула Бабочка, и Марина почувствовала ее радость. Она пахла цветочными духами, кофе и совсем немного – булочками.
На мгновение ей показалось, что за толстыми слоями взрослости она нашла настоящую Бабочку: любящую мармеладных червей и чужие брови, смешливую и совершенно не смыслящую в длинных сложных словах. Марина пока еще не могла собрать из этих кусочков человека, но они хотя бы складывались.
– Вы будете мне брови делать, а я вам – провода чинить, – предложила Марина, уже мысленно утонув в папином большом комбинезоне, без которого работы не получается.
Чайник встал на постамент и недовольно заворчал, фыркая единственной ноздрей. Марина пока скребла коробку, в которой укрылись от нее пахнущие мятой чайные пакетики. Не хватало только бабушкиного варенья, непременно малинового, с хрустящими на зубах косточками. Но в мысли, где все было хорошо, а семья, как обычно, собралась за круглым столом, проникали темные кляксы тревоги, скрывавшие сперва уютные детали – белые лепестки на подоконнике, стеклянный кувшин с компотом и вазу с двойным печеньем, – а затем и людей. Марина чувствовала себя виноватой, к тому же глупой. Принц выстроил для нее своими тонкими руками платформу, по которой теперь она с силой била кувалдой. Бам! Улыбающуюся бабушку накрыла чернота. Бам! Маму словно вырезали из картины. И когда за столом остался лишь папа, Марина, всеми силами пытаясь его спасти, заговорила:
– Вам не страшно было возвращаться?
Она намеренно занимала себя совершенно другими мыслями. А в ее руках цветком раскрылась ароматная коробка, показывая хвостатые пирамидки.
