Я надвинул шляпу пониже, поднял воротник и посмотрел на низкое серое небо. Мир вокруг начинал расцветать, но зима еще не совсем разжала свою хватку. Я закинул рюкзак на плечо и сунул руки в карманы.
В восточном Техасе преобладают сосновые леса, но это место напоминало какое-то луизианское болото. Тропа длиной полмили граничила с кипарисовой топью, вилась вдоль старой канавы, проходила сквозь дубовую рощу, огибала несколько акров десятилетних сосновых посадок и выходила на осушенную часть кипарисовой топи. Одеревеневший после сидения за рулем, я потер ноющее бедро и нащупал неестественно затвердевшую мышцу.
Я посмотрел на часы; времени оставалось достаточно. Я шел неторопливо, наблюдая и прислушиваясь, как меня учили в детстве. Отец позаботился об этом. Некоторые кипарисы поднимались на семьдесят футов над землей. Я обогнул заболоченный пруд со стоячей водой и подошел к дальнему краю, упиравшемуся в деревянный забор. Изумрудно-зеленая озимая рожь простиралась от забора до группы строений в полумиле отсюда.
Мой путь закончился возле руин старого кипариса. Дерево было срублено на высоте четырех футов, а пень сгнил изнутри. Там было достаточно просторно, чтобы сидеть, – хорошее место для укрытия. Рядом росло дерево остролиста; ветки ниспадали почти до земли, а вощеные листья обеспечивали маскировку. Во время предыдущих поездок я подровнял несколько ветвей для лучшего обзора. Забор представлял собой визуальный барьер и не предназначался для того, чтобы удерживать людей снаружи или внутри. Такие люди, как Энди, при желании могли бы уйти отсюда. Куда бы они ушли – это другой вопрос. С теми, кто пробовал это сделать, разбирались в суде. У большинства было больше оснований оставаться, нежели уходить.
Я устроился внутри пня, отряхнул с сиденья древесную труху и налил себе чашку кофе из помятого и поцарапанного зеленого термоса. Прислонившись к стволу, я выглянул наружу через ветки и сдул пар, поднимавшийся над чашкой. Ждать оставалось недолго.
За несколько минут до шести утра я установил треногу и прикрепил подзорную трубу – «Леопольд 12—40Х». На практике этот прибор позволял разглядеть цвет глаз другого человека с расстояния в полмили. Я снова посмотрел на часы, прильнул к окуляру телескопического устройства и начал вращать кольцо фокусировки. В фокус вошел столик для пикника, расположенный примерно в восьмистах ярдах. Я ждал, поглядывая одним глазом в окуляр, а другим – на стрелку часов.
Над моей головой угнездился самец птицы-кардинала. Я заменил батарейку в слуховом аппарате на запасную и вставил аппарат в левое ухо. Песня кардинала зазвучала громче. Бордово-красный самец перепорхнул на другую ветку, и под ним появилась коричневато-рыжая самка. Это был ритуал ухаживания. Птицы преследовали друг друга, занимаясь воздушной акробатикой, а потом исчезли за линией деревьев, продолжая брачный танец. Я отхлебнул кофе и посмотрел на столик для пикника, делая глубокие вдохи и медленные выдохи.
Франкенштейн за поленницей.
В 6.01 появилась Энди. Серые спортивные брюки, голубая толстовка, в руке кружка горячего чая. Лампы с датчиками движения включились, осветив дворик флуоресцентным оранжевым сиянием. Она подошла к столу для пикника и уселась на столешницу, положив ноги на скамью и зажав кружку между коленями. Иногда она брала кружку и делала глоток. Нитка от чайного пакетика свисала с тыльной стороны ее руки; ветер поворачивал этикетку из стороны в сторону. Волосы были забраны в простой хвостик, отдельные пряди падали ей на глаза. Несколько других пациентов проснулись и вышли на улицу, потягиваясь и разминаясь. Двое или трое помахали ей и пошли обратно, чтобы принять душ и набраться мужества для очередного дня. Завтрак начинался в восемь утра. Программы детоксикации начинались на час позже. Место находилось под круглосуточным наблюдением. Анализы мочи брали часто, но в случайном порядке.
В 6.18 она встала, выгнула спину, вошла внутрь и вышла с новой кружкой горячего чая. В 6.40 появился мужчина с собственной кружкой и сигаретой, свисавшей в уголке рта. Он кратко побеседовал с ней и улыбнулся, поставив ногу на скамейку и почесавшись. Ящерицы делают то же самое, когда устраиваются на подоконнике и раздувают оранжевое жабо под подбородком. Она не обратила на него внимания. В 6.58 она встала, сделала глубокий вдох и вошла в помещение, а через несколько минут вышла в кроссовках. Она не стала разминаться. – Она никогда этого не делала, – а пустилась легкой трусцой по периметру участка, следуя по тропе, где дорога шла параллельно забору.
Маршрут приближал ее ко мне. Ее спортивные брюки висели мешком. Лицо стало более худощавым, щеки запали. Это была не анорексия – просто отсутствие интереса к себе. Теперь я мог слышать ее шаги.
Пробежав полпути, она в первый раз миновала меня. На ее лбу и верхней губе блестели капельки пота. Расстояние составляло двадцать два фута.
