— Да, но зла нечеловеческого, зла, лежащего за пределами нашего осуждения. И я не знаю, что с большим правом заслуживает названия «Заповедник зла» — Заклятые земли или Святой Трибунал.
— Мы снова вернулись к тому, с чего начали. И никакими разговорами о Темном Воинстве и его прорывах от него не отгородишься, как ни запирайся в гостинице.
— А мы и запираться не будем. Было бы странно, если бы мы запирались за два дня до окончания карнавала. А потом я просто посижу, вот, — она хлопнула рукой по книге брата Ширы, — стихи почитаю.
— Как бы я хотел относиться ко всему с таким хладнокровием. Но не могу. А ты говоришь, я сильный. Иногда мне кажется, что этим своим заклинанием ты стараешься утешить меня… или скорее себя за то, что связалась с таким. Но какой я ни есть — жалкий, жестокий и трусливый — я люблю тебя. — И, — он не знал, почему последняя фраза сорвалась у него с языка, — я не Найтли.
При звуке этого имени выражение лица у нее стало такое, что Оливер сразу пожалел, что упомянул его. Потом она отложила книгу в сторону.
— Я тебе верю. Хотела бы я не верить тебе…
Странно, Раньше Оливер никогда не слышал, чтоб она пела. Напротив, настаивала на том,, что петь не умеет, что нет у нее ни голоса, ни слуха,.. — а это оказалось совершенной неправдой. Может быть, стеснялась его? Но когда он вошел в комнату, Селия не смутилась и не сразу оборвала песню.
Она кивнула, не изменяя ставшей привычной за время путешествия позы — одно колено согнуто, другая нога вытянута, — на постели сидела как на земле.
Оливер, бросил плащ на спинку стула, сел напротив.
— Ну что, видел Камень Крови?
— Нет, — ответил он. — И служителя Трибунала тоже не видел.
Он опоздал к началу процессии, при коем клир Фораннана вынес из врат монастыря, сегодня широко распахнутых, камень Захарии в хрустальной раке. Подоспел лишь тогда, когда за клириками к Соборной площади, где должно было происходить празднество покаяния, двинулись представители многочисленных братств и конгрегации — бледные, словно все дни и ночи карнавала они проводили в непрестанных бдениях и молитвах, в нарочито залатанной новой одежде. Первыми сегодня следовали члены братства святого Иоанна Крестителя, как бы связанного узами крови с реликвией, чей праздник отмечался, затем представители конгрегации Семи скорбей Девы Марии, Пяти ран Спасителя и многих других.
И все они устремлялись к собору. Так что, если бы Оливер действительно желал взглянуть на реликвию, вряд ли он сумел бы к ней протолкнуться.
Говорили, что вся Соборная площадь будет запружена народом, что соберется не менее двенадцати тысяч, не считая детей. Посланец примаса мог быть удовлетворен — коли он приехал убедиться, что жители Фораннана, покончив с распутной карнавальной жизнью, перешли к покаянию. Отец Маэль был прав — город преобразился. Люди на всем пути следования процессии истово молились и обливались слезами, словно бы упиваясь этим, по речению святого Бернарда Клервосского, вином ангелов. Истинный благочестивей сказал бы, что слезы вызваны крыльями благодати, овевающими толпу, злостный нечестивец — что пронизывающим ветром. И на этот же ветер списал бы он обстоятельство, что бесчисленные свечи и факелы, несомые членами конгрегации в солнечный январский день, то и дело гасли. Однако ж в толпе это находили дурной приметой, виной же тому считали то, что носилки с реликвией сподобились нести только представители духовенства. Раньше, услышал Оливер, подобная честь выпадала самым знатным, именитым жителям города, которые исполняли ее с великой торжественностью и высоким почтением, теперь же клир отринул обычай, узурпировав право приобщиться благодати (а ведь клирики и в будни могут зреть Святой Камень) и лишив ее мирян. И хотя ропот толпы не переходил в откровенную брань и сквернословие, также нередко сопровождавшие священные процессии, ясно было, что будущее представляется людям в самом мрачном свете, и это было еще одной причиной проливать слезы на ветру и бить себя кулаками в грудь.
