И все же, как бы он ни возражал, У. Тед Энрасл ничего не мог поделать с тем, как аудитория теперь интерпретировала строки его обожаемой пьесы, поскольку две идеи – нахальность определенных целых чисел и ненаписуемость определенных строк сценического диалога – виделись теперь просвещенным театралам как два в точности изоморфных явления (ровно настолько же изоморфных, как параллельные похождения Аурелии и Помпонетт). Искусное отображение, найденное озорным Кюлотом и радостно обнародованное в его рецензии, сделало оба смысла в равной степени применимыми (по крайней мере, для любого, кто прочитал и понял рецензию). Вся соль иронии была в том, что в случае малоальтернативных арифметических реплик, вроде знаменитого выкрика принца Хиппии, было проще и более естественно услышать их как отсылки к ненаписуемым строкам пьесы, нежели как отсылки к непринципиальным числам! Но хоть У. Тед Энрасл и прочел рецензию Кюлота много раз, похоже, он так и не уловил, о чем в ней говорилось.
<p>И снова аналогия оказалась скрытной</p>Ладно, ладно, всему есть предел. Игра окончена! Я хочу признаться. Несколько предыдущих страниц я дурачился, говоря о странно названных пьесах, а также о странно названной рецензии критика со странным именем, но по правде говоря (и вы всю дорогу знали об этом, дорогой читатель), я на самом деле говорил о совсем других вещах – а именно, о странной петле, которую австрийский логик Курт Гёдель (Герд Кюлот) обнаружил и разоблачил внутри «Принципов математики» Рассела и Уайтхеда.
«Так, так, – слышу я протестующий голос (но, конечно, это не ваш голос), – каким образом вы могли на самом деле говорить об Уайтхеде и Расселе и “Принципах математики”, если написанные вами строки были не о них, а об У. Теде Энрасле, “Принце Хиппии, или Мате-драматике” и прочем?» Что ж, опять же все благодаря силе аналогии; это все та же игра, что и в «романах с ключом», в которых писатель не так уж и тайно сообщает о людях из реальной жизни, якобы говоря только о вымышленных персонажах, и читатель точно знает, кто имеется в виду, благодаря таким наглядным и ослепительным аналогиям, что их невозможно упустить любому, кто достаточно осведомлен о культурном контексте.
Итак, мы проделали путь вверх по лестнице моих примеров о высказываниях с двойным дном, от вскользь брошенного в кафе «Это ужасно невкусно» до сверхсложно устроенной драматической строки «Число g непринципиальное». Мы многократно увидели, как аналогии и отображения дают начало вторым смыслам, которые сидят на подкорках у первых. Мы увидели, что каждый первичный смысл завязан на негласные отображения, и в итоге мы увидели, что все смыслы передаются посредством отображений, то есть все смыслы возникают из аналогий. Это и есть то самое глубокое осознание Гёделя, в полной мере разработанное в его статье 1931 года, которое опрокинуло на землю все чаяния, воплощенные в «Принципах математики». Надеюсь, что для всех моих читателей проницательная идея Гёделя теперь понятна как дважды два.
<p>Как может быть написана «ненаписуемая» строка?</p>Возможно, что-то стало вас беспокоить, когда вы узнали, что в знаменитых строках принца Хиппии о числе g говорится об их ненаписуемости. Разве тут нет внутреннего противоречия? Если какая-то строка в какой-то пьесе действительно ненаписуема, как бы драматург смог ее написать? Или, переворачивая этот вопрос, как классические строки принца Хиппии возникли бы в пьесе У. Теда Энрасла, если их никогда не писали?
В самом деле, очень хороший вопрос. Но теперь, пожалуйста, вспомните, что я определил «написуемую строку» как строку, которую мог бы написать драматург, тщательно следующий набору твердо установленных драматургических правил. Иными словами, понятие «написуемости» косвенно ссылается на некоторую конкретную систему правил. Это означает, что «ненаписуемой» является вовсе не та строка, которую никто никогда не смог бы написать, а та, которая всего лишь нарушает одно или более драматургических правил, которые большинством драматургов принимаются как должное. Следовательно, ненаписуемая строка вполне может быть написана – просто не тем, кто жестко придерживается этих правил.
Для драматурга, действующего строго в рамках правил, написать такую строку было бы крайне непоследовательно; какой-нибудь грубый театральный критик в поисках новых способов съязвить мог бы даже написать: «Пьеса X просто мегапротиворечивая!» Так что, возможно, именно осознание неожиданной и аномальной «мегапротиворечивости» У. Теда Энрасла вызвало тот вздох в аудитории на мате-драматичном выкрике принца Хиппии. Ничего удивительного, что Герда Кюлота почитали за указание на то, что прежде ненаписуемая строка была написана!
<p>«Не» – это не источник странности</p>
