Вот ведь как бывает: необычное событие, стресс освещают все, что случилось в тот день
Так вот, альбомы я тогда не купил – и слава богу, потому как тяжеленько бы мне было с ними нестись за Наташей по бульвару!.. Для начала я решил согласовать свой выбор в комитете комсомола – деньги были ассигнованы нешуточные, целых двести рублей. Кроме того, необходимость посоветоваться со старшими товарищами давала мне возможность еще раз убежать под благовидным предлогом с работы – а я только об этом и мечтал.
Уж больно тягостно было мне служить. Хоть наше заведение и называлось научно-исследовательским и проектно-конструкторским бюро, по сути, оно было не чем иным, как типичным советским учреждением. Я сидел в огромной круглой комнате под самой крышей, где, кроме меня, помещалось еще четырнадцать человек. Люди считали что-то на огромных ламповых калькуляторах и даже по-простецки, на счетах; строчили отчеты; заполняли огромные формы значками команд на языке программирования ФОРТРАН; проверяли простыни чертежей… А еще чаще: болтали по телефону, доставали дефицит, интриговали, бегали курить и в буфет, склочничали друг с другом… Совершенно понятно, что любая мыслительная деятельность в такой обстановке была решительно невозможна. И я пользовался малейшим поводом – пионерлагерь, стройка, даже картошка – для того, чтобы сбежать из этой удушающей атмосферы.
А теперь, спустя четверть века, глядя мысленным взором на тех ничего не производящих и никому не нужных четырнадцать человек, особенно остро понимаешь: да, конечно, социализм был обречен. Но этого никто в те дни даже представить себе не мог – не говоря уж о том, что конец наступит так скоро…
Я догнал Наташу в конце бульвара.
Рядом – ТАСС, а по другую сторону улицы – Кинотеатр повторного фильма. И церковь, где Пушкин венчался с Гончаровой. То есть тогда совсем не церковь – а филиал какого-то НИИ, там висят два огромных медных шара, меж которыми проскакивает рукотворная молния.
…Так партия и правительство пародируют Божью грозу…
Наташа замедлила шаг и оказалась совсем рядом. Она, возможно, услышала или почувствовала меня сзади, но не оглядывалась.
И я опасался ее окликнуть. Вдруг я все-таки обознался, и это не она. Вдруг своим криком я вспугну ее, и она вспорхнет, как птица… истает, растворится в снегопаде…
Я с бега перешел на шаг. На торопливый шаг, и пытался успокоить дыхание – не получалось, сердце колотилось, и морозный воздух с силой вырывался из легких.
Несмотря на то что снег съедал все звуки, она обернулась. Да, то была она. Она, она!
– Здравствуй, это я, – проговорил я слова, которыми два года назад обычно здоровался с ней.
На ее лице проявилась робкая улыбка. О, я до сих пор помню то выражение радости на ее лице!
– Ванечка… – прошептала она.
– Привет, Наталья, – выдохнул я. – Наконец-то мы с тобой встретились.
А снег все валил.
– Ты запыхался, – констатировала она, изучающе разглядывая мое лицо и фигуру.
– Бежал за тобой от метро.
– А ты все такой же.
– Хорошо сохранился?
Она покачала головой:
– Такой же романтик.
Но вот она была совсем не такой, как два года назад. Нет, прежней остались и улыбка, и темно-вишневые глаза, и черные волосы (в них запутывались крупные снежинки). Но лицо ее постарело – словно прошло не два года, а целое десятилетие. Возле губ залегла жесткая складка. Не стало румянца, и глаза слегка ввалились. И залегли под ними усталые тени. Но все равно – это была ОНА, и она была лучше, и краше, и милее любой женщины на земле.
– Как ты? – спросил я.
– В двух словах не скажешь.
– Я не тороплюсь. Скажи в трех, в пяти, в ста сорока.
– Я постарела, да?
– Просто повзрослела. Тяжело замужем живется?
Она усмехнулась:
– Нет. Легче, чем ты думаешь.
«Ужас! Опять мы говорим, как тогда, в наш последний раз. Сплошной подтекст».
– Ты в отпуске? – спросил я.
Она снова улыбнулась.
– Да, в отпуске. Боюсь, ненадолго.
– А как там? – я мотнул головой, указывая в неопределенном направлении.
– Там – это в Сирии?
– Ну, да.