Я листала тетрадь дальше и видела, что подобных записей там полным-полно. «Шпк крлч», «Шпк лис», опять «шпк ондтр», и «шпк пыж», и «шпк соб»…
На нашей «химии» ведь и другие торговые работники, кроме меня, перевоспитывались. От них я знала: тайная бухгалтерия, подобная Полининой тетрадке, может даже иметь статус доказательства в суде. Впрочем, для этого тетрадь, наверно, надо изымать по закону: во время обыска, под протокол, с понятыми… Однако пусть не для суда – но записи я все равно прихватила. Не было у меня, конечно, никаких планов сдавать их в ОБХСС – теперь не дура. Добиться правды законным путем в этой стране невозможно, чему меня научили на собственной шкуре. Но все равно – не выбрасывать же.
А потом мы с Киром плеснули керосину на приготовленные для топки дрова и газетки, полили занавесочки… Кирилл бросил спичку, и мы еле выскочить успели – так полыхнуло.
…Уходили мы задами, через заброшенные дачи. А когда остановились, запыхавшиеся, у машины – в той стороне, где стоял дом Полины, уже разгоралось зарево.
– Поехали, – тронул меня за руку Кир.
– Подожди. – Пару минут я наслаждалась зрелищем пожара, символом моей разыгравшейся мести.
– Поскакали, заметут, – Кирилл был настойчив.
И резина «Москвича» заскрипела, заскользила по ледку, пижон Кир включил печку и магнитолу, а я подумала: какие, к черту, угрызения совести! Никаких мучений я не испытываю оттого, что стала преступницей, поджигательницей. Одну только радость от удачно сделанной работы – и оттого, что предательница Полина, по крайней мере, хоромы свои дачные оплачет. Только не скрою: страшно, конечно, было. Потому что я понимала: в этот раз, да со второй судимостью, если поймают, «химией» я не отделаюсь.
…А вот с Эдиком получилось далеко не так гладко. Что и говорить! Противник оказался посерьезней, чем две эти курицы. Проблемы начались очень скоро.
Болевую точку для обэхаэсэсника я нашла легко. Я хорошо помнила, как Ритка два года назад мне говорила, что Эдик обожает свою дочку.
Вряд ли за прошедшее время его страсть потускнела. Дочери – не жены и не любовницы. У них есть важная привилегия: их любить не перестают.
Правда, мой папаша свою любовь ко мне променял на водку…
Но едва я увидела дочурку Эдика, сразу поняла: плохо дело… Только я протянула ей руку, она доверчиво вложила свою ладошку в мою… И покорно пошла за мной к машине в ответ на мои россказни: «Твоя мама попросила меня привезти тебя к ней, потому что им с папой придется срочно уехать…»
Мы сели с девочкой к Кириллу в «Москвич», на заднее сиденье. Я была мрачнее тучи. Кир спросил:
– Что-то не так?
А я вспылила:
– Все так, так!
Все существо мое кричало: «Да, НЕ ТАК! Потому что я не смогу причинить ей зла. И тебе, Кирилл, не позволю этого сделать!»
Когда ты начинаешь жалеть заложника, у тебя словно выбивают из победного расклада козырный туз. И остается на руках всякая неиграющая мелочь. Тебе остается только блефовать, надувать щеки: «Мы убьем ее! Мы пришлем тебе ее пальчик! Руку!» – а самой тоскливо думать: убедительно ли ты сыграла или сразу видно, что твои угрозы чистое вранье?
Привезли мы ее в Лесной переулок, на нашу вторую съемную квартиру, я покормила девочку супом, Олюшка села как паинька учить уроки и только время от времени спрашивала: «А когда мама за мной придет?» А маманя ее, наверно, в ужасе в это время нарезала круги вокруг школы. И названивала на службу папане Эдику: «Сделай что-нибудь! Ведь ты же отец! И милиционер!..» А он дергался и лживо утешал (прежде всего самого себя): «Да она где-нибудь у подружки…» Но в животе у него наверняка поднимался тоскливый страх. Он – милиционер, он лучше любого знает,
Вот его мне было не жалко. Нисколько. Он это заслужил. Он заслужил и гораздо большее наказание, однако…
В восемь вечера, я так рассчитала, они оба достигнут состояния каления, и сказала Кириллу: «Звони!» И тут он, чуть ли не впервые, заартачился: «Почему я?» Я, конечно, на него гаркнула, мы одели девочку и пошли на улицу и отшагали почти до самого Савеловского, прежде чем нашли телефон-автомат.
Кир покорно взял трубку. Однако тот факт, что он не захотел звонить, показался мне плохим симптомом. Получалось, что нам обоим не нравится то, что мы делаем.
– Слушай, папаша, твоя девчонка у нас.
– Я хочу услышать ее голос.
– Услышишь. А сейчас – наши условия…
А в ответ – тихий, шипящий, зловещий голос обэхаэсэсника. Я стояла совсем рядом и хорошо слышала его в трубке:
– Нет, это ты,
Я увидела, как побледнел и даже отшатнулся Кир. И тогда я прикрыла трубку ладонью и шепотом заорала:
– Не слушай его! Говори!! Говори ему!
Мой любовничек сглотнул, преодолел себя и сказал. Голос его, слава революции, звучал солидно и совсем не дрожал: