<p>Ежи Сосновский</p><p>Я тебя тоже</p>За воздушной кисеёй, за преградой липкой кожи, в клетке плоти – там тебя нет. Наверное, ты где-то поблизости. Посмотри на меня. Но я не знаю, куда смотреть. Передо мной прозрачность, вихрящаяся и подвижная; завораживающая пустота, кишащая белыми тенями, рассеиваемыми пристальным взглядом, – тенями призрачными, сулящими прикосновение. Предвкушение необъяснимой нежности. Зыбкой. У меня позади так немного: лениво текущая вода, вместо неба – листок с выцветшими буквами, свидетельство о рождении, хранящееся много лет, и еще – пустая память, первое смятение, предсказания будущего; вязкий холод. Я на расстоянии вытянутой руки. Но с какой стороны. Но как тебя найти. Как узнать, что это ты, не иллюзия, не истома чувств. Окутанный воздухом, внутри липкой плоти: все время только я. Завистливое время летит, опережает нас на пути друг к другу. Сдирает, отменяет. Перед нами самый простой лабиринт: пространство до горизонта, испещренное следами давно замерзшего дыхания.
Не тело меня возбуждает, а ты в нем: puella intacta[1] une dame fragile,[2] нежность тряпичных кукол, изящество тонкой руки, на которой только вчера я, исполненный уважения, осмелился запечатлеть поцелуй; сегодня навязанная тебе невинность отброшена ради меня – когда ты обнажаешься передо мной, ведешь мою руку вверх по бедру, в жесткую шерстку, мягкую влагу. Твое горячее дыхание, полураскрытые губы, которыми ты когда-то первый раз захватывала облатку, в белом платье, в венке из маргариток. Я святотатствую над твоей чистотой, дерзкий свидетель перемены: ты остаешься прежней, принимая меня в себя со стоном? Да, это по-прежнему твой запах. Твой живот. Он мягко поддается мне, в пупке скапливается капля пота, похожая на жемчужину. Твои пальцы путешествуют по моим плечам, ароматные скаты. Только что ты могла оттолкнуть меня взглядом, а теперь твои глаза закрыты. Ты позволяешь уводить себя в темноту, словно животное. Вдруг – как долго я ждал – познаю форму твоих грудей, вожу языком по твоим плечам, онемевший. Ослепший. Допущенный. Я оставляю мокрую дорожку на твоей странно горькой шее, на лепестках ушей, которые приглашают внутрь, маня нежным запахом. А волосы разметались, а висок пульсирует, шепчет ритмично, что ты такая, что и так, что так тоже. Ты оплетаешь меня, твои бедра колышатся, еще не совсем слившиеся с моими, мы плывем в танце, потные и упоенные. Но еще слишком мало обнажены наши тела, слишком близок стыд, что мы потерялись друг в друге, что уже никогда не будет, как раньше, когда ты мечтала о красавчике принце, а я – о сказочной разнузданной принцессе. Ты не должна была ею стать, я не должен был завладевать твоими ягодицами, точно это мое собственное тело. Не должен был метить наше тело каплями слюны, потеками спермы, вызывать из глубин твоего живота переливающийся под кожей пурпур, который сейчас заливает твою грудь руки шею щеки, вырывается из губ надрывным криком: так, еще, так… Мы кричим что-то вместе, и уже нет слов, нет значений, запретов, нет зазора между нашими существами, так что даже если ты слышишь, как я стираю последний след тебя прежней, шепча тебе на ухо, что ты шлюха, ты понимаешь, это только заклинание, чтобы ты никогда не вернулась к себе изысканной и недоступной, чтобы мы навсегда остались вместе в этой минуте, в этом вечном и мимолетном единении, в этом блеске, который открывает и закрывает последний удар общего сердца.
А потом темнота, в которой ты начинаешь рисовать рукой мое тело. Ты должна нарисовать меня заново. Прежний я утонул в тебе, его уже нет. От него осталась соленая липкость, горячее острое воспоминание в мягком коридоре плоти. Я чувствую твои пальцы на груди и дышу. Я чувствую твои пальцы на губах и говорю. А теперь – смотрю. Дотронься до меня еще раз, пожалуйста; разбуди заново, пожелай.
