Ужасающие по своей мощности землетрясения раскалывают планету. Тысячи городов стерты в пыль, миллионы людей — мертвы. Но худшее — впереди. Наружу вырывается Нечто, превращая выживших в убийц и сумасшедших. Мейсон, Ариес, Клементина и Майкл одни из тех, кого еще не успела поглотить Тьма. У каждого своя история, свой путь и своя борьба. Смогут ли они сохранить человечность в мире, в котором смерть стала лучшим исходом?
Моим родителям, Дону и Пегги Робертс. Ваши любовь и поддержка не знают границ.
Я стою на рубеже жизни и смерти. За моей спиной на землю нисходят тысячи чудовищ. Их облик меняется с каждым шагом.
Видят ли они свои истинные лица, когда смотрятся в зеркало?
Я широко распахиваю руки. Передо мной — пустота. Никто не знал, каким будет конец света. Конечно, были разные предположения: огонь, потоп, чума… Люди высматривали в небе стаи саранчи и с опаской ожидали дождя. Строили города, вырубали леса и отравляли воду. Предупреждения об опасности на руинах древних цивилизаций были поняты превратно. Человечество должна была постигнуть кара за грехи. Но кто мог подумать, что в конце все окажется таким серым и пустым?
Есть ли дорога назад?
Эй, кто-нибудь меня слышит?
Простите, ошибся номером.
Слишком мало времени, слишком многое надо обдумать. Я знал, что они меня найдут. Я сверкаю в лунном свете. Моя тьма слишком яркая, слишком бросается в глаза, чтобы я мог скрываться бесконечно. Рано или поздно они находят каждого из нас. Они делают ставки, и их шансы — тысяча к одному.
Передо мной пустота. Ни ярких огней, ни тьмы. Никакой энергии. Зеро.
Будущего не существует, потому что прошлого больше нет. Наше настоящее сводится к элементарному выживанию, но скоро и ему придет конец.
Они позаботились об этом.
Я —
Я — это существование.
Я — это боль.
Я стою в грязи на коленях и пишу свои последние слова. Я бы произнес их вслух, но все равно никто не услышит.
— Случилась авария.
Ему еще не доводилось слышать такие страшные слова.
Светило солнце. Был замечательный день. Ранний сентябрь. Он смеялся. Только-только началась учеба. Кто-то рассказал забавный анекдот. После урока Мейсон стоял возле своего шкафчика, и тут подошел директор. Отвел его в сторону и произнес эти два слова.
Через двадцать минут Мейсон был уже в Королевской больнице. За руль ему сесть не дали. Машина осталась на парковке. За рулем сидел мистер Йен, учитель геологии. Он никогда прежде не встречал мистера Йена. Никогда не собирался изучать геологию. Впрочем, какая разница?
Был ясный день. Солнечный. Жаркий. Дни становились короче, а на девушках было подчеркнуто мало одежды. Сквозь окна «Хонды» сочился теплый свет, в машине было жарко. Мейсон отстраненно подумал, что стоит снять толстовку, но эта мысль была слишком обыденной. Слишком нормальной. Как он может думать о том, что ему жарко? Как может быть таким эгоистом?
Учитель предложил пойти вместе с ним, но Мейсон покачал головой. Нет. Голова дернулась снизу вверх, когда учитель поинтересовался, все ли с ним в порядке. Да. Он непременно позвонит в школу, если ему потребуется, чтобы его довезли до дома. Мистер Йен ударил по газам, и Мейсон заметил у белой «Хонды Цивик» вмятину на бампере.
Шок? Это именно так называется?
Он вошел. Женщина на проходной сказала, куда идти. Она ела бублик. На рукаве у нее было пятно от кофе. В лоб навечно врезались морщины, губы были плотно сжаты. Она указала на главный холл и велела Мейсону подождать. Было слишком много народу — больше, чем помещение могло вместить. Для буднего вечера здесь царило небывалое оживление. Он не смог найти свободного места и втиснулся в угол между стеной и автоматом с какой-то снедью, благо комплекция позволяла. Оттуда все видно и слышно.
За окнами сверкали мигалками машины «скорой помощи». Медики затаскивали в двери носилки. В коридорах кричали врачи и суетились медсестры с планшетами и медицинскими приборами. Во всех крошечных креслах в холле сидели люди с озабоченными лицами. Большинство смотрели прямо перед собой, некоторые шепотом переговаривались. Женщина неподалеку от Мейсона беспрерывно расстегивала и застегивала сумочку. Глаза у женщины были красные и опухшие, и, когда она посмотрела на Мейсона, по ее щекам потекли слезы. На коленях у нее лежало розовое одеяльце; на ткани видны были пятна крови.
Мейсон опустил глаза. Он плохо завязал один шнурок.
Наконец его позвали.
— Ее перевели в хирургическое отделение, — сказал врач. — Вам остается только ждать. Можем кому-нибудь позвонить. С какими еще членами семьи нам стоит связаться?
Ни с какими. Они с мамой остались вдвоем. Папа умер пять лет назад, когда Мейсону было двенадцать.
— С ней все будет хорошо?
— Мы делаем все возможное.
Это не ответ. И ничего хорошего он не сулит.