Потом перед отъездом вечером мы гуляли с Колей-старшим, когда младший уже спал. Разговор о Васе Барине вели. Коля говорил:
— Вот я уезжаю, Ефимка, домой, а сердце мое все не на месте. Как с Василием-то обернется? Неужели гангрена будет? Отца-то своего родного я уже будто забыл совсем. Словно в кино промелькнул. А на место его Василий встал. Если что, не дай бог, случится, так не перенести мне. Сердце не выдержит. Какой он человек-то сам редкий, так и из меня человека сделал.
Однажды в семидесятом году в воскресенье утром меня разбудил телефонный звонок.
— Слушаю.
Кто-то звонил издалека:
— Товарищ генерал-майор, старший лейтенант Кокорин докладывает.
— Говорите четче, — ответил я, не ожидая от воскресного звонка и доклада ничего хорошего, — Что у вас там произошло?
— Товарищ генерал-майор, это Николай Кокорин. Помните, в коммуне «Красный Перелаз» были Вася Барин и Коля Козел? Так я сын Васи Барина. Вы меня видели в пятьдесят шестом году.
Я обрадовался, вспомнив того занятного девятилетнего мальчика.
— Как не помнить! На всю жизнь запомнил. Ты хотел, чтобы тебя Колей Козлом звали. Так ты уже старший лейтенант? Молодец! Ну, как дела?
Я думал, что он ответит: «Как сажа бела», — и очень ждал эту шутку.
Но из трубки вдруг услышал неожиданное:
— Так ведь умер дядя Коля-то. Вчера телеграмму получил от отца. У него ведь осколок у самого сердца был.
Плохо было слышно, поэтому я переспросил:
— Какой осколок?
— Осколок с самой войны. Вынуть боялись, дядя Коля так с ним и ходил, двадцать шесть лет.
— Я не слышал об этом.
— А дядя Коля не любил рассказывать.
В трубке женский голос произнес:
— Заканчивайте разговор. Время вышло.
Я только в этот миг по-настоящему осознал свалившееся на нас горе. Сердце вдруг дрогнуло, горячая волна пошла по всему телу, и я сел.
«И Коля Козел?!» — подумал я с ужасом.
Я оставляю прикипевшего к моему сердцу Ефима Перелазова в то время, когда он перешел в пятый класс, когда в Большом Перелазе для него началась новая жизнь, когда мир раздвинулся перед ним безгранично. Он вошел в новое время, услышал и сам стал петь другие песни. И об этом я расскажу, если судьба позволит, в следующей книге.
Он стучится ко мне в мозг и в сердце, новый Ефим Перелазов, повзрослевший, еще более удивленный новым миром и новыми горизонтами, переживающий новое счастье, небывалые радости, лишения и слезы, созданный моей памятью и воображением. Он возвращается и просит меня: «Поживи еще, расскажи о том, как мы жили, как любили и ненавидели, кому поклонялись и с кем боролись». Ефим Перелазов толкается в мою грудь, и эти толчки, как искусственное дыхание, оживляют меня. Мне хочется писать о том времени, осмыслить и как бы снова пережить его. Я вижу сквозь слезы моего друга Ефима Перелазова, моего побратима, мое прошлое, и говорю тебе, дорогой читатель: «До скорого свидания. Будь здоров и счастлив. Не забывай о Ефимке, помни о своем детстве, когда ты был счастлив, полон надежд, чист, честен и непередаваемо красив».
