Непобедимый Александр сдался только однажды, когда увидел обольстительные бедра Гефестиона. История любви и предательства, прощения и понимания, нежности и смертельной боли, все крепко сплетено в один гордиев узел отношений Великого Александра и прекрасного Гефестиона, который может разрубить только смерть.
Новинки и продолжение на сайте библиотеки https://www.litmir.me
========== 1. Гефестион. ==========
Осень триста двадцать четвёртого года выдалась невероятно душной. Особенно безжалостной она была в Эктабанах. Шёл пюанепсион (октябрь) по греческому летоисчислению.
В те времена город представлял собой скопище людей разных национальностей - на узких улочках могли повстречаться бактриец и перс, египтянин и грек; сюда захаживали халдеи с рыжими бородами, неторопливо прохаживались кочевники — погонщики тощих верблюдов. От их длинных одежд всегда воняло едким потом животных. То там, то здесь, скрипели повозки, наполненные золотистым зерном из долины или скользкой морской рыбой, вылавливаемой во множестве на побережье. Город со множеством лиц жил шумной говорливой историей. В смешении наречий нередко доводилось слышать и слова с резким македонским акцентом. Совсем недавно вернулась армия Искандера, и каждый житель, так или иначе, оказывался причастен к великой истории, творящейся за стенами с синей облицовочной плиткой, за воротами яростной богини Иштар. По случаю возвращения войск из индийского похода были устроены грандиозные игры в честь греческого бога Диониса. Сотни искусных флейтистов, юношей, играющих на кифарах и цимбалах, воспевающих храбрость непобедимого царя; в наспех построенном театре риторы, изощрялись в прославлении его божественной воли. Благородные греческие лиры из влаголюбивых платанов соседствовали с простыми пастушьими свирелями из суховатого тростника. Преодолевшие длинный путь из Афин знаменитые гетеры перемешались с разбитными молодыми персиянками и ливийками из провинций. Шарлатаны и поэты, художники, предлагающие расписать тело замысловатыми узорами, воры, торговцы драгоценностями и рабами — всего было в избытке. Везде жизнь хлестала через край, переливалась словно перебродившее сусло молодого вина из дубового бочонка. И только в одной комнате огромного царского дворца царила тишина. Здесь, на расшитых золотом подушках, умирал человек. Заострившийся гордый профиль вздымался над персидским великолепием, тонкие ноздри ещё трепетали от дыхания, но глаза уже видели вечность. Удивительные для знойного востока, ярко-синие, несколько удлинённые, в обрамлении необычайно длинных слегка загнутых ресниц. Такие глаза по праву могли принадлежать прекраснейшей девушке на свете, но достались, по иронии богов, мужчине. Имя этого мужчины — Гефестион. В роскошной комнате властвовал тревожный полумрак. Из-за болезни хозяина все окна и проёмы были сокрыты плотными занавесями с вышитыми на них сценами охоты: много раз повторялся сюжет, изображающий величественного оленя и всадника на лошади, посылающего в животное стрелы — он проходил по окантовке драгоценной ткани. Колеблясь от лёгкого сквозняка потолочного опахала, изображение становилось немного реалистичным, и умирающий мог подолгу наблюдать, как золотой красавец бежал от охотника, но не мог спастись.
— Всё предопределено богами!
Горькое признание сорвалось с запёкшихся от жара губ, слабая усмешка скользнула по усталому лицу. С трудом приподнявшись, он нашёл на столике, стоящем рядом с кроватью, фиал, до половины наполненный вином. Раздумывая несколько минут, смотрел на его дно, а затем, приняв непростое решение, выпил до дна. В трагическом бессилии рука упала на царские златотканые одеяла; гремя, скатился на мраморный пол пустой золотой сосуд. Человек вздрогнул, в последний раз изогнулся всем телом и откинулся на высокие подушки.
— Кончено!
Гении смерти обступили исторгающуюся душу, протягивая руки словно женщины, присутствующие при родах, помогая ей навсегда покинуть тело, ставшее отныне чужим. В немом крике застыл полуоткрытый рот, длинные выгоревшие пряди разметались в последнем движении по подушками. И Гефестиона не стало. Он умер, уйдя из жизни в возрасте тридцати двух лет, в горьком одиночестве, как и жил все последние годы. Яд сделал своё дело: освободил смертельно уставшую душу македонца, и она без сожаления последовала за крылатыми гениями, не беспокоясь об оставляемых здесь, на земле.
И только звериный вопль ей вслед, вой от которого у обычного человека встали бы волосы дыбом, и сердце остановилось, крик раздираемого надвое ещё живого существа, заставил её содрогнуться и в последний раз оглянуться через плечо.
Это был ты, Александр, с лицом, измазанным в театральном гриме, в распашной персидской хламиде и без короны. Это был ты, там внизу, прижимающий к себе моё мёртвое тело, ты, стоя на коленях, кричал от разрывающей тебя боли. Ты впервые в жизни осознал собственное бессилие. Сейчас ты был не властен что-то изменить, вся твоя божественная мощь оказалась не в состоянии заставить даже затрепетать мои ресницы.
— Александр умер! — давясь языком, громко завопил ты.
