– Значит, все в порядке, – бодро заключил я. – Самое главное – здоровье. – Шломо оставался мрачен. Конечно, имея девять детей при низких доходах, особенно не повеселишься. А через неделю в синагоге опять состоялась бармицва. Я уже слышал, как мальчик Сол под руководством Иони репетировал текст в бэтмэдрэше, и теперь будет уже не репетиция, а сам спектакль. В кухне толпились подростки волонтеры, помогавшие Ицхаку готовить праздничный ланч. Среди них были обе сестры Сола: младшая черноглазая Лиса и шестнадцатилетняя Малка, начавшая полнеть девушка с глазами шоколадного цвета. Иони и другие мальчики отпускали подростковые остроты, заигрывая с девочками. В кухне было жарко, и всегда розовощекая Малка так и пылала румянцем. Иони спросил:
– Малка, какими румянами ты пользуешься?
– Только от Ланкома, – сказала Малка, приняв позу кокетливой дамы, и снова принялась раскладывать салфетки на блюдах для пирожных. Молодой брюнет с едва пробивающимися усиками, помешивая черпаком в котле чолом, сказал:
– Не забудь перед поездкой смыть румяна.
– Они несмываемые. – Я спросил:
– Малка, куда это ты собралась ехать?
– В Манхэттен к моей подруге. Меня отвезет Бен. Антони, ты его не знаешь, – и она одной рукой обняла брюнета с усиками. – Это Бен, мой кузен, и я его очень люблю. – Она явно кокетничала.
– Это опасно, – сказал я, – доверять себя такому молодому шоферу.
– Он опытный.
– Опытный! Опытный! – со смехом подхватили несколько подростков. Это было приятно – флиртовать с шестнадцатилетней пухленькой девочкой. Я сказал:
– Опытней таксистов шоферов не бывает. А я был таксистом. Может быть я довезу тебя до Манхэттена? Я сам давно там не был.
– Таксисты теперь берут завышенную плату, – сказала Малка, стрельнув на меня глазами.
– С красивых девушек я не беру завышенной платы. – Малка кокетливо улыбнулась и, глядя на меня искоса, сказала:
– А что скажет Роза, когда узнает, что ты возишь на машине красивых девушек? – И все скалясь уставились на меня. Розу никак не могли знать в синагоге. Вероятно, здесь знали про каждого из своих во всех подробностях. А я был у них уже свой. Синагога – замкнутый круг. И я, состроив наивную мину, сказал:
– У меня три знакомых Розы. Которую из них ты имеешь ввиду?
– Целых три? – воскликнула Малка, комически округлив глаза. И все присутствующие расхохотались. Ланч был многолюдным. Здесь были почти все прихожане мужского пола. Однако во время бармицвы я не заметил ни Шломо, ни его сыновей. Когда в конце ланча я в кухне чистил котел, а подростки волонтеры складывали в раковину грязную посуду, я спросил:
– А где Шломо с его парнями? – Никто не ответил. Когда я пришел в офис, там была Хая и несколько пожилых мужчин, моих прихожан. Они о чем-то тихо беседовали. Я с ходу обратился к Хае:
– Что со Шломо? – И все замолчали. Хая ответила:
– Он переезжает в другой район.
– А как же его бизнес? Его лавочка?
– Он оставляет свой бизнес. – Воцарилась пауза. Пожилые евреи молчали. Я понял: в синагоге назрел какой-то скандал. Я бегом через спортивный зал направился в кухню. Ицхак был еще здесь, укладывал в шкафы неиспользованную в ланч посуду.
– Ицхак, что со Шломо?
– Он переезжает.
– Он открывает другой бизнес?
– Он больше не имеет права держать кошерные бизнесы. – Ицхак слегка покраснел, он казался смущенным. Я продолжал допрос:
– Кто лишил его этого права?
– Совет раввинов. Он продавал некошерное мясо под видом кошерного. Это подтвердилось документально. Шломо сам признался в этом перед советом.
– Ицхак, я сам видел, как Шломо выгружал кошерное мясо из траков, развозящих только кошерное.
– Антони, ты не знаешь еврейских религиозных правил. Когда мясо поступает в магазин, специальный раби должен его осмотреть и только с его санкции хозяин может его продавать. Во-первых мясо должно быть свежим, затем проверяется кошерность. Опытный раби может сам определить кошерность, – по цвету, запаху, волокнам, даже по цвету сухожилий и костей, с одного взгляда может определить каким способом был зарезан бык или теленок. После этого раби читает отрывок священного текста. – Я тут же спросил:
– Сколько должен платить хозяин за все это?
– Учитывая тяжелое материальное положение Шломо, с него полагалось только полтораста долларов в неделю. Другие платят больше. Он отказался платить, и мясо стало считаться некошерным. А он продавал его как кошер. Это обман. Есть разные степени обмана. Такой обман на религиозной почве у нас расценивается как преступление. Кроме того, он иногда продавал мясо с обычных баз.
– У Шломо девять детей, – напомнил я.
– Теперь уже десять, – поправил меня Ицхак.
– И вы оставляете его семью без средств существования. Разве это не большее преступление, чем отказаться от языческих магий этого вашего специального раввина?
– Антони, не беспокойся о Шломо. Он уже, кажется, нашел работу. Правда, я не ручаюсь за точность.
– Наш Раби был на этом суде, то есть на совете?
– Там были не только раввины синагог, это был бруклинский совет. – Я повернулся и пошел в кабинет Раби. Он там беседовал с каким-то древним евреем. Я сказал:
