Это был еврейский праздник в середине лета, в который евреям нельзя ни пить, ни есть, ни сидеть на стульях. Сидели на полу. Поскольку в мэиншуле нельзя было сидеть на скамьях, я еще накануне уложил в продольных проходах деревянные доски, на которых можно было сидеть пожилым людям. Конечно, места на досках стали захватывать проворные дети и подростки, которых я время от времени шугал, освобождая места для стариков. Было так жарко, что дети, обычно играющие на лужайке перед синагогой, не появлялись на улице. Все они были в синагоге, спасаясь от жары в кондиционированном помещении. Курящие не выходили курить во внутренний двор и курили в кухне, где было прохладно. В вестибюле собралась толпа вокруг Ури, знакомого мне юноши. От жары и жажды ему стало дурно. Бледный и обессиленный, он сидел на полу, прислонившись к стене. Я принес ему из кухни стакан воды, одна из женщин предложила ему какую-то таблетку, но он отказался от воды и таблетки, сказал, что ему сейчас станет лучше. Преданный своей религии, он соблюдал ее законы. На всякий случай я отпер дверь офиса, готовый по телефону вызвать скорую помощь, если Ури потеряет сознание. Неожиданно появилась растерянная Наоми.
– Антони! Маме опять плохо. Она запретила вызывать скорую помощь. Я позвонила доктору Зукеру. Он приехать не может. Он тоже болен, но я уговорила его принять маму. Антони, помогите! – Моя машина была запаркована на узком паркинге синагоги и была заблокирована машиной Ицхака. Он заявил, что не имеет права садиться за руль во время святого праздника. Я резко прикрикнул на него, и он дал мне ключи от своей машины. Я отвел его машину в сторону, и в своей машине вместе с Наоми поехал к миссис Кроцки. Она лежала на своей кровати с закрытыми глазами. На ней было то же, вероятно, единственное, нарядное платье. Когда я вошел, она увидела меня, сказала: – Здравствуй, – и снова закрыла глаза. Раньше она никогда не говорила мне этого слова.
– Надо скорее отвезти ее к Зукеру, – сказала Наоми дрожащим голосом. – Он поможет. – Она стала надевать матери ее стоптанные сникерсы. Миссис Кроцки открыла глаза, вероятно, что-то хотела сказать, но снова закрыла глаза. На этот раз ей действительно было очень плохо. Я поднял ее на руки. Теперь она была заметно легче. Наоми, как и в прошлый раз, бежала впереди, распахивая двери. Только теперь была не зима, а жаркое лето. Наоми открыла свою машину, я усадил миссис Кроцки, как и в прошлый раз, на заднее сиденье, сел рядом. Голова ее завалилась набок. Я поправил ей голову, прислушался к слабому дыханию. Наоми стала заводить машину, но тут оказалось, что у нее кончился бензин. Я дал Наоми ключи от своей машины и перенес миссис Кроцки в свою машину. Когда мы подъехали к дому доктора, он распахнул перед нами дверь. Он тоже действительно был болен, и был бледен почти так же, как миссис Кроцки. Когда я внес ее в кабинет доктора, она была уже мертва. Доктор Зукер пощупал ее пульс, которого уже не было, завел ей веки, а потом сел в свое докторское кресло и, кажется, потерял сознание. Наоми была уже не в состоянии что-либо предпринять, и я снял телефонную трубку и набрал номер срочной службы (полиция, скорая помощь, пожарная команда), 911. После этого я позвонил брату Наоми Дэвиду.
