Как часто нам кажется, что у окружающих жизнь ярче, интереснее, чем у нас.У Пенелопы обычная семья и обычная работа.Зато у нее есть пример для подражания – ее подруга Дженни хороша буквально во всем. У нее красивые муж и дочь, замечательный дом, отличная работа. Она сильна духом и всегда готова поддержать.Пенелопа втайне мечтает быть такой же яркой, как Дженни, любить мужа чуточку сильнее и стать известным писателем детских книг. Но когда Дженни умирает от случайной передозировки лекарств (случайной ли?), Пенелопа открывает для себя совершенно новую сторону жизни подруги. Это поможет ей взглянуть критически, без розовых очков, на себя и на своих внешне удачливых знакомых.
Посвящается женщинам, встреченным мною в жизни, в частности, Пэм К. Салливан и Джанетт Сьюнадар
Ошибки были совершены. Собственно говоря, первой я даже не совершала, это было лишь зачатком мимолетной, но заразительной идеи. Просто, сев на унитаз, я перебирала в уме разные повседневные заботы и спрашивала себя, почему я не сделала то или другое, как вдруг, перечеркнув все остальное, меня осенила одна мысль:
Возможно, все дело было в фотографии, которую минутой раньше я увидела в своем телефоне. Одна из моих подруг и коллег по работе опять уехала в отпуск и запостила снимок, на котором за ее ухоженными пальцами с прилипшим к накрашенным ногтям песком открывался бескрайний горизонт Карибского моря. У нее на коленях лежал какой-то роман, книга была закрыта, чтобы лучше была видна обложка (и, предположительно, стройные бедра моей подруги). По снимку можно было догадаться, что мальчик на побегушках принес ей коктейль, который она держала в свободной руке.
Я посмотрела вниз, на свои ноги, не такие загорелые, как ее. Недавно я прочитала, что, для того чтобы остаться в живых, помогая другим, нужно надеть на себя респиратор. Увы, мне не удалось уловить связи между выживанием и солнцезащитным кремом.
Но мое внезапное желание оказаться где-нибудь в другом месте, вероятно, в меньшей степени было вызвано завистью, чем воплем моего младшего ребенка, доносившегося через сантиметровую щель между дверью туалета и косяком.
– Мамочка! Мам! Маааамммооочка!
– Майлз, ты не можешь хотя бы на минутку оставить меня в покое? – Ответа на это бесполезное сотрясание воздуха я не дождалась бы и в следующие двенадцать лет и два месяца. – Пойди, попробуй разбудить отца.
Ручка повернулась. Потом дверь распахнулась, в проеме, сжав кулаки на узких бедрах, стоял мой сын. На его искаженном лице все еще были заметны следы ярости, в то же время на нем читалось явное удовольствие от того, что он пришел заложить свою старшую сестру.
– Стиви обозвала меня сморчком! – сказал он.
Все еще сидя на толчке, как на насесте, я отвернулась, уткнувшись подбородком в плечо, чтобы скрыть улыбку. Взяв себя в руки, я посмотрела на сына.
– Что же, это довольно глупо. Как я учила отвечать тому, кто достает тебя?
На его губах заиграла ангельская улыбка.
– Дать ему по яйцам?
– Милый, если ты сделаешь это и будешь говорить всем, что этому тебя научила я, то в конце концов будешь жить с Пирожком.
У него мгновенно сморщилось лицо, и он начал плакать. И правда, моя свекровь Рия, предпочитавшая, чтобы ее называли продуктом выпечки, а не бабушкой, в зародыше душила всякую инициативу своих внуков, когда ей приходилось присматривать за ними. Поэтому слезы Майлза служили напоминанием о том, какая микроскопическая черта отделяет шестилетнего ребенка от человека на грани расстройства личности.
– О, милый, перестань. Просто не обращай внимания на Стиви, – сказала я, как будто этот совет, произнесенный в четырехсотый раз, мог уладить дело. – Пойди и насыпь себе чашку хлопьев.
– Я хочу вафли, – шмыгая носом, проговорил он. Его щеки, исчерченные блестящими дорожками, оставшимися от слез, пылали от возмущения. Я бы прижала его к себе и обняла, но я еще не подтерлась.
Между тем Майлз гордо удалился, оставив дверь открытой нараспашку. Я сидела достаточно далеко и не могла закрыть ее сама, поэтому быстро протянула руку назад. Мои пальцы наткнулись на картонную бобину, на которой должна была быть бумага. Бобина за унитазом была пуста.
Поскольку дети жили у нас в цокольном этаже, внизу, мне нужно было, чтобы кто-нибудь поднялся наверх и отыскал туалетную бумагу.
– Майлз! – позвала я. – Вернись!
Тишина на линии.
Тогда я решила позвать дочь.
– Стиви!.. Стиви?
Снова никакого ответа. Я была готова завопить, изрыгая в коридор пустые угрозы, когда появился Санджей.
– Кто-то умер?
– Тебе тоже доброе утро. Не мог бы ты принести мне туалетную бумагу?
Санджей покачал головой, на которой еще не было ни одного седого волоска. В тридцать девять лет у него был такой же плоский живот, как шестнадцать лет тому назад. Морщин на его смуглой коже тоже было не больше, чем тогда. На череду разочарований среднего возраста намекали только темные полукружья под глазами.
– Она вчера закончилась.
Я уставилась на мужа.
– И ты решил сказать мне об этом только сегодня утром? – Я могла бы выйти в магазин до того, как проснутся дети.
– Пенелопа, я сказал тебе об этом на прошлой неделе, – ответил он, и, поскольку он назвал меня полным именем, я поняла, что он оскорблен. – Помнишь?
Я не помнила.
– У меня не было возможности напомнить тебе еще раз вчера вечером, потому что к девяти часам ты вырубилась, – добавил он.