Он медленно подходит ко мне, долго смотрит «моими» глазами мне в глаза, так долго, что я, не выдержав взгляда, опускаю голову, а он разворачивается и быстро бежит к противоположной белой стене. Курточка от его поддельного Кардена развевается и создает ветер. Я замираю в ужасе и не могу пошевелиться, потому что знаю: если пошевелюсь – последую за ним, точно. Разобью эту чертову белую стену, прекращу и свое, пускай странное, загробное, но все-таки существование. В ад – так в ад, в холод, в жар – все равно. Если нет смысла, то все равно…
Ветер от курточки выводит меня из ступора, а еще страх. Очень страшно остаться одному в этой белой комнате с ТАКОЙ мыслью…
– Стой! – кричу ему вслед. – Стой, ты ошибся!
Он спотыкается, падает, катится по белому полу и тормозит в нескольких сантиметрах от стены. Я подбегаю к нему, хватаю за грудки, поднимаю рывком, ставлю на колени, начинаю его трясти и орать в лицо бессмысленные, обидные слова:
– Трус! Подонок! Всегда был трусом и подонком! С моста прыгнул, сейчас прыгаешь – всю жизнь бежал и прыгал, трус!
Я долго его трясу, повторяя одни и те же слова. Не его трясу – себя. На себя зол, на проклятую страшную мысль, пришедшую мне в голову. Это не он трус и подонок, это я такой, я с моста спрыгнул, чтобы понять, что ничего понять нельзя в принципе. Это я свою жизнь прыжком перечеркнул, а здесь, в белой комнате, вторую жирную черту поставил. Крест, крест получился. Крестик на кладбище будет стоять, а под ним – нолик…
Долго я его трясу, очень долго, пока он, еле шевеля губами, не отвечает на моего очередного труса и подонка:
– Сам трус и подонок, сам спрыгнул…
И в этот момент я вижу хрупкое наше с ним спасение. Ошиблись мы. Есть смысл, по крайней мере надежда на него есть…
– Да, да, – ору, не снижая накала, – мы оба прыгнули, ты понимаешь, оба! Ты понимаешь, что это значит? Жизнь по-разному пошла, а спрыгнули оба! С одного моста, в одно время. Нет, ну ты понимаешь?!
Он стряхивает мои руки, встает с колен и в очередной раз озвучивает мои мысли:
– Я понимаю, – говорит, – ты умный, ты не за баранкой жизнь провел, книжки, наверно, читал и после двадцати трех лет, в отличие от меня. Молодец, догадался. Должен быть во всем этом какой-то смысл. Не бывает таких совпадений. Кое-что зависит и от нас, получается. Раз результат одинаковый при всей разности жизни – значит, зависит. И мы должны в этом разобраться. Только ведь и я не полный дебил, как ты обо мне думаешь. Я тоже додумался.
– До чего? – спрашиваю, надеясь на чудесное откровение.
– Я знаю,
– Мы не нравимся друг другу. Ты жуликов не любишь, я – быдло.
– Тепло, но не то. Не главное.
– Нам мир не нравится.
– Горячо, но опять не то. Не основное.
– Мы сами себе не нравимся! – ору я, наконец прозрев.
– Вот… – тихо говорит он, – в точку. Мы не нравимся сами себе и никогда не нравились. И мы должны разобраться, почему так. Я расскажу все тебе, а потом ты расскажешь, и мы поймем, мы обязательно чего-нибудь поймем. Садись, я вижу белый диван, он здесь не случайно стоит. Садись, Витя, разговор будет долгим.
…После того как я вырвал у начальника кровные, в буквальном смысле в его крови, деньги, я вернулся домой и гордо швырнул пачку долларов на праздничный стол. Господи, какими глазами на меня тогда смотрела Анька, как будто я список «Форбс» возглавил. Ради таких глаз на смерть пойти можно, не то что… Я сидел, запивал коньяк шампанским и думал, что на смерть я, конечно, готов за Аньку хоть сейчас, если нужно, но вырывать эти проклятые доллары из окровавленных глоток жадных уродов… Увольте, только в самом крайнем случае, когда выхода другого не останется, – уж больно мерзко. Тем более что выход был. Выход, разбросанный в беспорядке, зеленел на столе. Куплю «Газель», сяду за баранку и стану зарабатывать честным трудом. Ни меня никто нагибать не будет, ни я. Анька, кстати, отговаривала. «Витенька, – умоляла, – подумай еще раз, ты же поэт, талантливый человек, ты на большее способен. Зачем ты губишь свою жизнь?» А я ей рассказал, как в пасть начальнику баксы запихивал, он булькал, хрипел, а я запихивал…
Услышав красочную историю, она расплакалась, жалеть меня начала, дурочка. Согласилась, конечно, на мужа-водилу, даже предложила мне с будущим ребенком дома сидеть, мол, сама работать пойдет, нельзя поэту с прозой жизни сталкиваться. Я только посмеялся и через неделю, заняв у родителей недостающие две тысячи, купил грузовичок. Родители тоже были не в восторге, но деньги дали. Последние, между прочим, нарисовал я им захватывающую перспективу будущей транспортной империи. Время странное, смутное – непонятно, в какую сторону тыркаться. Почему бы и не податься в перевозки? Все лучше, чем в бандиты. Один лишь дед упирался до последнего.
– Сужаешь, Витя, горизонты, – говорил, – жрать можно через раз, но горизонт широким должен быть.
