Десять дней я пробыл в Крыму, и все время ком в горле стоял. Первый раз в своей уже немаленькой жизни что-то нужное и правильное сделал. Конечно, и сброда там всякого хватало – бандитов, авантюристов и просто искателей будоражащего кровь адреналина. Но я не расстраивался. Это нормально, это естественно, большая волна всегда пену поднимает.
В Москву вернулся, потому что фирму не на кого было оставить. И тут же начал задыхаться. Вроде большая Москва, переливается цветными огнями, а как кино черно-белое, похоронное. И воняет. Трусостью воняет, жадностью, эгоизмом. Анька – совсем чужая, красится по утрам, напяливает на себя нелепые цацки, надевает из другой, фантастической жизни норковую шубу и едет на работу. Спрашивает еще ехидно, с подколкой:
– Чего такой радостный, Вить? Немочку с буферами огромными себе в командировке нашел?
Я смотрел на нее и не понимал: как я мог прожить с этой женщиной двадцать лет? Ведь разные мы с ней, совсем разные…
Не выдержал я долго в Москве, через несколько дней, разобравшись с делами, снова сорвался в Симферополь. Пробурчал что-то невразумительное по поводу нового аукциона и поехал. Несколько раз так ездил, пока официально не приняли Крым в состав России. А потом грустил, что вот кончилось все и сужается, исчезает поле, где можно делать однозначно правильные вещи.
Не долго грустил. В начале лета мне позвонили мои новые друзья по Крыму и сказали, что в Донецке намечается крупная заваруха.
Интересно, поехал бы я в Крым, а потом в Донбасс, если бы в семье все нормально было? Не знаю… Человек обычно за идею воевать начинает, когда ничего, кроме идеи, у него не остается. «Блаженны нищие духом, ибо для них царствие Божие» – сказал Христос. Именно мы, нищие, ограбленные, потерявшие все, делаем революции и участвуем в многочисленных войнах. Именно мы двигаем Землю вперед. И награда нам за это – смерть и забвение. Много я видел памятников неизвестному солдату, но ни одного – неизвестному генералу.
Думаешь, хорошо быть нищим? Хорошо потерять жену, детей, дом и болтать нелепо конечностями в пустоте, лихорадочно пытаясь за что-то уцепиться? Нет, это нехорошо. Вовремя все-таки мне Господь Украину послал. Во спасение, как я тогда надеялся…
Уехать в Донбасс и не сказать об этом Аньке было невозможно. Тем более не хотел я туда ехать с пустыми руками. Купить одежду, снаряжение, фуру пригнать для военной надобности – это другое дело. Но и фуры, и деньги были не только моими. Жена имела на них точно такое же право. Ее заботами, возможно, ее уступчивостью и покладистостью они у нас появились… Невыносимо! Я устал от подозрений, от бизнеса, от всей моей скомканной и летящей в тартарары жизни. Очистить мне хотелось вонючие деньги, спалить их в зарождающемся огне войны, а нельзя, без нее нельзя. Трудилась ведь, старалась, имеет право… Очень страшно было спрашивать у нее разрешения, словно по минному полю идти. Наша семья застыла в неустойчивом равновесии на краю пропасти, малейшее движение и… Но не сделать этого движения я не мог.
– Отговаривать тебя, как я понимаю, бесполезно, – сказала Анька, выслушав мое жалкое лепетание, – ты ведь уже все решил. Тебе плевать, что твоя умница-дочка учится в МГУ, а не в Гарварде, который заслужила больше всех на свете. Ты сто тысяч долларов клянчишь на свои химеры и еще фуру, столько же стоящую. Как раз на Гарвард бы хватило… Я правильно все поняла?
– Ань, пожалуйста, не горячись, выбрось ты из головы эту дурацкую математику! О людях подумай, пожалуйста, не по-христиански цифры высчитывать, когда люди умирают. Там братьев наших и сестер спасать нужно, я же уважать себя не смогу, если…
– А я тебя уважать не могу! – сорвалась на крик она. – Я тебя уважать не могу, ничтожество раздутое! О братьях и сестрах думаешь, а о дочке, обо мне, о Славке – нет. Много ты обо мне думал, когда в префектуру работать отпустил? Не больно-то возражал, особенно когда заказы и денежки пошли. А меня там сломали, Витя! Меня с дерьмом смешали! Да, я слабая, нет у меня принципов. Точнее, были да сплыли. Я думала, ты защитишь меня от этого поганого мира. Я дома хотела сидеть, я знать не желала, как оно на самом деле… А у тебя принципы… И вот что я тебе скажу: иди ты в жопу со своими принципами!
– Ань, но ведь я умолял тебя не работать, в две тысячи восьмом последний раз на коленях стоял, лишь бы ушла…
– Вот именно, на коленях… Не мужик ты, а недоразумение на коленях. За шкирку брать надо было и домой на цепь сажать, а ты «на коленях…». Хотя вру, не помогло бы, сломали меня уже к тому времени. Я, Вить, очень плохая стала. Рассказать тебе, насколько плохая, а?
– Нет-нет, – в ужасе отшатнулся я. – Не надо, ради бога, не надо.
Я закрыл лицо руками, мне исчезнуть захотелось, лишь бы не знать, не слышать… Потому что догадывался я, что она скажет.
Анька посмотрела на меня презрительно, усмехнулась горько и издевательски произнесла:
