Военщина продолжает сорить деньгами. Шуметь. Буянить. Возбужденные разгулом насилия, опьяненные властью, которая кружит головы слабохарактерным людям, подонки в военной форме своей хвастливой расточительностью подрубают сук, на котором сидят, и делают шатким положение правительства. Я не желаю больше возиться с этими сеньорами, ни во что не ставящими благо родины. Я исчерпал все средства и собственное терпение, стараясь просветить их и вернуть наименее испорченных на истинный путь, подвигнув лучше служить нашему делу. Я всячески убеждал их; я пытался добиться, чтобы они прочли хотя бы одну- другую главу из «Духа законов». Прочтите это, уважаемый дон Педро Хуан. Я не охотник до чтения. Ну я вам сам прочту. Послушайте вот этот отрывок из Монтескье о федеративной республике: Если бы я должен был привести пример образцовой республики, я назвал бы Лигию. Я не знаю, где эта Лигия, отмахивается невежа-баярд. Не важно, где находится эта страна, дон Педро Хуан. Важен ее образ правления, основанный на союзе суверенных и равноправных городов или государств. Здесь, у нас, только один город, упрямится он. Да, говорю я ему, но существуют другие города, которые хотят нас покорить и поработить. Нет, сеньор, этого не будет, отвечает он. Лучше умереть, чем жить рабами. Хорошо, дон Педро Хуан, я рад слышать это от вас. Но суть дела в том, что, как говорит тот же Монтескье, жить свободными можно, только наведя порядок в республике. Может быть, еще лучший, чем в Лигии. Послушайте, доктор, вы человек ученый, вам и книги в руки. Занимайтесь сами всей этой хреновиной, а меня увольте. Если вы считаете нужным, напишите этому сеньору Монтескто. Мы можем дать ему местечко платного секретаря Хунты, чтобы он нам привел в порядок бумаги. Разговаривать с такими людьми значило метать бисер перед свиньями. Я снова хлопнул дверью и вернулся на чакру.
Не замедлили опять посыпаться письма с мольбами вернуться. Сам генерал Бельграно пишет мне из Буэнос-Айреса с искренностью, которой не хватает моим коллегам из Хунты, называя меня дорогим другом: Я не могу не сказать Вам, как меня огорчает, что Вы в столь трудных обстоятельствах, в каких мы находимся, думаете о частной жизни. Вернитесь к своей деятельности; жизнь лишается всякой ценности, если утрачивается свобода. Примите во внимание, что свобода под угрозой и, чтобы не погибнуть, нуждается во всякого рода жертвах.
Вот слово честного человека.
Не то чтобы я последовал совету Бельграно, но я прислушался к голосу совести — единственного повелителя, которого я признаю, и утром 16 ноября, почти через год после моего выхода из Хунты, в непогоду, бушевавшую с ночи, вернулся в Асунсьон.
К этому побудило меня то, что произошло накануне, когда я встал после сиесты. Уже проснувшись, я увидел такой сон: мой питомник крыс превратился в человеческий муравейник. Люди куда-то текли рекой, а впереди всех шел я. Мы приблизились к колонне из черного камня, в которую до подмышек был вмурован какой-то человек. На образ человека наплыл образ ружья, до половины ствола всаженного в апельсиновое дерево, под которым расстреливали приговоренных к смертной казни. Потом опять появилась фигура человека, до подмышек вмурованного в камень. Тоже черного и толщиной со ствол старой пальмы. У него было два огромных крыла и четыре руки. Две походили на человеческие, две другие — на лапы ягуара. На ветру развевались его косматые волосы, длинные, как лошадиный хвост. Мне пришло на память видение Иезекииля: четыре зверя или ангела с четырьмя лицами у каждого —лицом льва справа, лицом вола слева, а также лицами человека и орла — идут в ту сторону, куда обращены их лица. Однако человек, вмурованный в камень, не имел ничего общего с этими зверями или ангелами. Казалось, он взывал, чтобы его освободили. Сзади теснилась и вопила толпа.
Теперь я на своем вороном вплавь перебирался через бурные потоки, грудью встречая ветер и дождь. Я вошел в зал заседаний кабильдо, с ног до головы заляпанный грязью, промокший до нитки, ошеломив, как привидение, немногих советников и писарей, которые были здесь в этот час. Прежде чем снова занять место в Хунте, сказал я присутствующим, воззрившимся на меня с раскрытыми ртами, я пришел заявить кабильдо, что делаю это с единственной целью: чтобы правительство правило твердой рукой.
