Примерно то же самое, уважаемый доктор, произошло при Горе Портеньо и на Такуари. Уклоняясь от разговора об этом, Эчеваррия переменил тему: в старину, когда татары присылали послов к князю Московии, ему приходилось выполнять следующую церемонию: он пеший выходил им навстречу и подносил чашу кобыльего молока. Если, когда они пили, капля молока падала на гриву коня, князь должен был слизнуть ее языком. Вот видите, как вам повезло, уважаемый Эчеваррия: ведь вам еще не пришлось лизать гривы коней победителей. Но ведь и вы, сеньор первый алькальд, не предложили нам кобыльего молока, которое князь Московии подносил иностранцам. Как же, предложил, сеньор секретарь, предложил, и вы половину выпили, а половину пролили на гривы лошадей Хунты. Произошло то же, что случилось с Крезом, когда он проезжал через город Сарды. Ему повстречался луг, кишевший змеями. Его кони стали с жадностью пожирать их, что было дурным предзнаменованием для его предприятий. Как рассказывает Геродот Галикарнасский, почти все кони остались без передней или задней ноги. А мы называем целым конем такого, у которого в целости не только грива и уши, но и все остальные члены, не говоря уже о детородном члене. Прочие кони лишь наполовину кони, а выхолощенные вообще не кони. Посмотрите, посмотрите только! — воскликнул Бельграно, предотвращая новую глупость, которую неминуемо изрек бы Эчеваррия. Зрелище было действительно фантасмагорическое. Разрывается полог ослепительной темноты, которая исходит от огненного полуденного солнца. От грозного топота дрожит земля: вздымая вихри пыли, мчатся во весь опор две с половиной тысячи лошадей. Одних лошадей. Оседланных и неоседланных. Всадников не видно. Стремительно надвигается плотная масса. Конская лавина. Взмыленные лошади с копьями в зубах неудержимо проносятся мимо трибуны. Когда наконец глаза привыкают к этой ирреальной атаке, мало-помалу становятся различимы на крестцах неоседланных лошадей и в пустых, как казалось издали, седлах крохотные, не больше человеческой ступни, всадники: на самом деле это и есть скрещенные, сцепленные ступни каждого всадника. Видите, Эчеваррия! В этом и крылась тайна битвы на Такуари. Как можно было стрелять в этих несчастных животных, которые, казалось, попросту ошалели! Кому могло прийти в голову, что эти крестообразные выступы — парагвайские всадники, скакавшие вниз головой! Когда мы это поняли, они уже были верхом и крошили нас мачете и копьями. Никогда бы нам этого не знать, генерал! —пробормотал Эчеваррия, кусая ногти.
Три тени. Молчание. Тройное молчание в полутьме кабинета. Нельзя сказать, чтобы они хорошо выглядели. Единственное средство хорошо выглядеть — это мириться со всеми неприятностями. Извините, благородные сеньоры. Ваши милости, наверное, устали от всего этого балагурства. Прошу вас, забудьте о нем. Помнить нужно о благе наших стран. Мы должны поразмыслить над тем, о чем мы договорились. Взвесить все значение нашего справедливого договора. Добиться его выполнения. Это главное. Добиться выполнения того, что сказано, занесено в договор, подписано. Вы должны сделать это в вашей стране через посредство своего правительства при поддержке суверенного народа, представленного в ваших почтенных законодательных ассамблеях. Я со своей стороны сделаю здесь то же самое. Лучше сказать, считайте, что это уже сделано, поскольку моя воля представляет и выражает непреклонную волю свободного, независимого и суверенного народа.
