Кристаллических камней. Я должен теперь извлечь их из памяти, где они погребены на глубине сотен вар. Кристаллические камни образуются внутри кремневых глыб. Они ярко окрашены, как зерна граната, бывают разных цветов и до того прозрачны и блестящи, что поначалу считались драгоценными камнями чистейшей воды. Но они гораздо ценнее рубинов, изумрудов, аметистов, топазов и даже алмазов. Им поистине нет цены. Самые красивые встречаются в горной гряде Мальдонадо. Я, и только я, знаю, как сок проникает сквозь внешнюю оболочку каменных глыб, образуя внутри их кристаллы. Эти кристаллы растут. Когда они уже не вмещаются в полости и распирают изнутри глыбу, она лопается с грохотом взорвавшейся бомбы или пушечного выстрела. Обломки далеко разлетаются или врезаются в другие породы, образуя уникальные составные камни. В глубине такого камня, в его ядре часто можно видеть прожилки, напоминающие крошечные, не больше булавочной головки, городские стены и башни, так четко вырисовывающиеся, точно они возвышаются на вершине горы. Некоторые из этих обломков уходят глубоко в землю и опять лопаются, сотрясая и оглашая грохотом холмы и горные гряды, озера и реки. Я приносил эти камни на чердак, который превратил в алхимическую лабораторию, питая химерическую надежду изготовить из их вещества камень камней, камень с большой буквы.
Из этих мечтаний меня вырвал мой предполагаемый отец, и, ах, меня не спасли прекрасные, но предательские камни. Он отправил меня в Готическую Пагоду, прежде чем окончательно спятил, переплюнув своего брата Педро, который день-деньской миловался с мулатками и индианками.
Он изрек: Andando, doutorsinho da merda[277]! — и вот мы плывем вниз по реке, придавленные колонной, пирамидой вони. Я пишу, держа тетрадь на коленях. Я обращаюсь к обмелевшей реке — может, она услышит меня: ты ведь знаешь, что я еду против воли. Разве можно насильно везти того, кто еще не стал собой? Ты, которая никогда не останавливаешься; ты, которая всегда в родах; ты, у которой нет возраста; ты, вобравшая в себя совесть земли; ты, которая тысячелетиями давала свою влагу целой расе, не можешь ли ты помочь мне излить душу, множественные души, еще только зародившиеся во мне, и слиться с твоими водами? Если ты способна на это, если ты только способна на это, сделай мне хотя бы маленький, едва приметный знак. Не веди себя, как скупые духи Серро-дель-Сентинела. Некоторое время назад я оставил им под камнем записку, в которой спрашивал их о Северной Звезде. Когда я пришел за ответом, бумажка оказалась скомканной в комок и испачканной не очень-то духовной субстанцией. Кхе, кхе, прокашлялась река, плеща о песчаный берег. Такумбу очень старый холм. Он уже выжил из ума. К тому же он страдает каменной болезнью и у него каверны в легких, образовавшиеся от культа Змеи. Почему, по-твоему, туда отправляют присужденных к каторжным работам за политические преступления? Великая Жаба-Покровительница приказала добывать там камень, чтобы замостить этот проклятый город. Асунсьон останется вымощен дурными намерениями... Ее прервал крик гребцов. Сумака накренилась, задев песчаную банку. Отталкивались и выгребали с таким трудом, что ломались шесты из такуары[278]. Наконец опасность миновала. Я, воспользовавшись суматохой, засунул листок в бутылку и бросил ее в воду среди кувшинок.
Всю ночь мой названый отец расписывал, как он трудился в Парагвае с того времени, когда прибыл из Бразилии работать на табачной фабрике. Бахвалился своей карьерой, своими похождениями. Рассказывал, как он поступил на военную службу. Как изготовлял порох. Чинил аркебузы. Инспектировал крепости, форты, бастионы провинции и в низовье, и в верховье. Как он основал крепость Сан-Карлос. Командовал крепостями Ремолинос и Бурбон. Строил новые форты и бастионы. Сотрудничал с Феликсом де Асарой[279] и Франсиско де Агирре[280] в демаркации границ между испанской и лузитанской империями. Он бесконечно перечисляет свои заслуги перед короной. Монотонно, уже не думая о том, что говорит, в тысячный раз повторяет старую историю. Сейчас он хочет только развлечь поочередно сменяющихся гребцов. Тех, что отдыхают, спят, убаюканные его козлиным голосом.
Минутами голос моего опекуна заглушается скрипом весел, плеском воды о борт судна, потрескиваньем йербы в кипах, взрывом бочки с жиром. Прерывая рассказчика, эти шумы по-своему рассказывают другие истории, которые тоже никто не слушает: воспринимается лишь их звучание, но не смысл. Только я один вслушиваюсь в них, ловя и то и другое.
