Дон Матео Флейтас, первый «поверенный» Верховного, пережил его больше чем на полвека. Он умер в Ка’асапа в возрасте ста шести лет, почитаемый детьми и внуками, окруженный любовью и уважением всего селения. Как настоящий патриарх. Его звали Тамои-ипи (Первый дедушка). Старики, его современники, которых я опросил, категорически опровергли, некоторые с непритворным негодованием, басню о «шляпе со свечками», а также о маниакально-затворнической жизни, которую якобы вел дон Матео, согласно рассказу Поликарпо Патиньо. «Все это наглые выдумки негодяя и предателя, который кончил тем, что повесился», — звучит с магнитофонной ленты медлительный, но еще твердый голос нынешнего алькальда Ка’асапа, дона Панталеона Энграсии Гарсии, которому тоже уже за сто лет.
В связи с моей поездкой в селение Ка’асапа мне кажется нелишним рассказать об одном эпизоде. На обратном пути, когда я верхом переправлялся вброд через разлившуюся в паводок речку Пирапо. у меня упали в воду магнитофон и фотоаппарат. Алькальд дон Панта, провожавший меня с маленьким эскортом, немедленно приказал своим людям отвести речку в другое русло. Ни просьбы, ни уговоры не могли заставить его отказаться от этого намерения. «Вы не уедете из Ка’асапа без своих причиндалов, — отрезал он. — Я не допущу, чтобы наша речка обкрадывала просвещенных людей, которые приезжают к нам из дальних мест». Узнав о случившемся, все население сбежалось принять участие в отводе воды, Мужчины, женщины и дети работали с энтузиазмом, как на «минге»[33], превратившейся в празднество. К вечеру показалось илистое дно, где и были найдены утерянные предметы, практически не поврежденные. После этого люди до самого утра плясали под музыку моей «шкатулки». С восходом солнца я двинулся в путь, провожаемый долго не смолкавшими прощальными криками и добрыми пожеланиями этих славных, радушных людей, унося с собой в памяти голоса и образы стариков, мужчин, женщин и детей Ка'асапа и его зеленый, светлый пейзаж. Когда алькальд решил, что мне больше уже не приходится опасаться никаких неприятностей, он попрощался со мной. Я обнял его и расцеловал в обе щеки. «Большое спасибо, дон Панталеон, — сказал я ему, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — То, что вы сделали, не имеет названия!» Он подмигнул мне и с такой силой пожал мне руку, что у меня захрустели пальцы. «Не знаю, имеет это название или нет, — сказал он. — Но со времен Верховного мы считаем такие пустячные вещи своим долгом и охотно делаем их, когда речь идет о благе страны». (Прим, сост.)
