Обманщик удаляется, пятясь задом и не сводя глаз с застежек моих башмаков, с застежек моих штанов, с застежек моего терпения. Пошатываясь, возвращается, словно не может высвободиться из невидимого силка. Простите, Ваше Превосходительство! Виляет хвостом. Ползает передо мной на брюхе. Лижет мои подошвы. Робертсон, я сказал вам, чтобы вы уезжали! Не испытывайте моего терпения! Уезжайте с Богом или убирайтесь к черту, но чтобы вас здесь не было! Передайте от меня командующему вашей эскадрой, что он прохвост! Передайте от меня вашему консулу, что он отъявленный прохвост. Передайте от меня вашему прохвосту королю и вашей прохвостке королеве, что таких прохвостов, как они, еще земля не рожала! Передайте им, что я не дал бы за их паршивую корону моего ржавого ночного горшка. И если я не прошу вас передать от меня достопочтенным членам палаты общин, что они прохвосты и отъявленные мошенники, то только потому, что общины составляют народ, а единственно кого я еще уважаю — это представителей народа в любой стране, даже в такой грязной дыре, как ваша империя. Лейтенант, отведи этого green-go-home в казарму и скажи коменданту, что я приказываю держать его под арестом вместе с его братом, другим green-go-home, до самого отъезда. Kóã pytaguá tekaká oñemosê vaêrã jaguaicha![314] С этого момента в вашем распоряжении остается 1341 минута. Словно залп из семи ружей, со стола раздался бой семерых часов, нацеливших свои острые стрелки в одну и ту же точку на циферблате. Ну, возьми под стражу этого проходимца! А потом разбуди моего секретаря. Подай мне его живым или мертвым. Я сейчас же продиктую ему указ о конфискации имущества и высылке. Джон Робертсон с плачем бросился к моим ногам в последней, отчаянной попытке смягчить меня. По моему знаку лейтенант дернул его за руку и вытолкал из помешения. Пока не стихли их шаги, по-военному четкие у, одного, шаркающие у другого, я неподвижно стоял посреди комнаты. Через открытую дверь я отбрасывал в темноту зеленоватый свет. Потом я вышел проинструктировать часового. На ходу застегивая штаны и продирая глаза, словно затянутые паутиной, пришел Патиньо. Как всегда, тебя пришлось ждать целую вечность, мошенник! Меня только что позвали, сеньор! Иди ложись опять. И завтра успеется. Я запер двери на засовы, вошел в спальню и начал писать в белом конусе света, падавшего от свечи в шандале.
Вокруг трепещущего пламени свечи, обжигаясь, кружит насекомое. Моя вера в закон необходимой случайности тоже всего лишь насекомое. Залетела ли сквозь щель, вылетела ли из меня самого эта муха, эта дрозофила? Первая. Первая? Кто знает, сколько их уже прилетало выведать, не склонен ли я сдаться, безоговорочно капитулировать? Во всяком случае, первая, какую я вижу. Черная посланница, присланница, подосланница ночных тварей. Скоро начнется их нашествие. Но пока она одна, как будто одна. Муха неотступно стремится к самосожжению. Безуспешно. Не то чтобы муха не могла сгореть. Это пламя свечи не может ее сжечь. Моя спальня-могила наполняется вонью: пахнет свечным салом и опаленным насекомым. Я не могу сейчас проветрить комнату. И не могу вытащить муху из ореола над пламенем свечи, как, бывало, вытаскивал мух, потонувших в чернильнице, кончиком моего пера-копья. Пера-памяти. Теперь тону я. Кто меня вытащит кончиком пера? Без сомнения, какой-нибудь ублюдок-книгокака, которого я заранее проклинаю. Vade retro![315] Муха становится похожа на раскаленный уголек. Она радостно машет крылышками. Чистит крылышки лапками. Смотрит на меня своими фасеточными глазами. Красноватый брильянт, искрящийся в темноте. Ты вылетела из меня самого, сукина дочь! Дрозофила стреляет в меня одним из своих многогранных глаз, выскакивающих, как на пружинах. Это оказывает на меня действие пушечного выстрела. Vae victis[316] Настает время, час, минута, частица вечности, когда я бросаю железный скипетр на чашу весов, на которых взвешивается мой вклад — клад, предназначенный для выкупа нашей нации.
