Назавтра Оксана опять уходит кормить Зинаиду Семёновну.
– Знаешь, – сообщает она, придя, – у неё гангрена. Пальцы оттаяли и полопались. С них течёт. Надо скорую вызывать. Схожу к Наташе. Её больше слушаются, чем нас. Да, чуть не забыла, встретила Валентину Демьяновну. Говорит, что Зина всю ночь позавчера кричала ― не давала спать.
Наташа позвонила хирургу Александру Ивановичу. Он откликнулся немедленно:
– Вызывайте скорую! Приедут! Буду ждать! Мыть надо? Сёстры помоют. Давайте!
Зину увезли на радость кочегарам, которым пришлось разрубить и сжечь в топке диван. Вместо него Солдатовы подарили им свой старый, предназначенный на выброс.
В предпоследний день старого года Зине отрезали все пальцы кроме двух больших на руках. После Нового года ей дали мгновенно нашедшееся место в доме престарелых. Не понадобилось ни снятия с регистрации в Северном, ни прописки в нашем районе, обошлось также без споров, куда её поместить: в дом для престарелых или в интернат для душевно больных. Она живёт теперь в тепле и сытости, чистая и ухоженная, исчез и многолетний запах коптильной камеры. За это она заплатила всего-навсего восемнадцатью пальцами.
После Нового года, протрезвев от самогонного дурмана, пришли Нинка с сожителем Валеркой, повесили на дверь Зининой квартиры сломанный замок, и она осталась стоять, никому не нужная, в том самом состоянии, в каком оставила её хозяйка: со сломанной печкой, рассыпанным углем, тряпьём на кровати и дырой между стенами.
VII
Прошла зима. В мае отшумели жестокие северные ветры, оборвав цвет вишен, яблонь, черёмухи. Опять лето, приехал Матвейка и так же, как год назад, играет в телефонные игры.
– Как же называется эта игра, которая захватила тебя в плен? ― спрашиваю я.
– Бравл Старз, дедушка. Не мешай!
Неделю назад приезжал Василий Николаевич и забрал бройлеров, выращенных Виктором Игнатьевичем. Услышав, что едет друг, тот зарезал козла Борьку; и до июльских звёзд в его дворе жарились шашлыки и слышались возбуждённые голоса трёх счастливых людей.
В конце весны умерла Зинина сестра Раиса Семёновна: неисповедимы пути Господни – Зина жива и бьёт хвостом, а Рая, которую мы осуждали за отказ взять её к себе, умерла…
У нас с Оксаной почти такое же поголовье, как в прошлом году ― не хватает только одного быка, убитого молнией ещё телёнком в прошлом году.
Как и год назад, гоню домой своё стадо. Еду на велосипеде, рядом со мной крутит педали Матвейка. Торможу у ворот Солдатовых:
– Привет! ― говорит мне Виктор Игнатьевич, выходя из калитки. ― Как день прошёл?
– Ничего. А у тебя?
– Наташка хочет купить поросят. «Ты, – говорит, – Витя, не полностью используешь свой потенциал!». Чуешь, что значит в переводе? ― Я не оправдываю своего существования!
– А раньше она тебе так не говорила?
– Не было раньше такого! А сейчас: деньги, деньги!!! Русскому человеку деньги противопоказаны. Особенно бабам ― они от них дуреют. Завтра ячменные отходы привезут. А мне оно надо!? В такую жару таскать их!?
– Слушай! Да пошли ты её!
– Разойтись что ли? Да ведь тридцать лет прожили. Смешно расходиться в наши годы. Нет, что ты! Таких женщин, как Наташка, не бросают! Они или для великого счастья, или для страшной гибели – третьего не дано! Роковая женщина! Я её люблю больше жизни.
– Я и не говорил: разойдитесь. Послать можно, не расходясь: отвяжись, мол, со своими свиньями!
– Что ты! Обидится! Впрочем… Может и пошлю когда-нибудь, но не сейчас.
Тринадцатое июля. Оксана немного приболела, и сегодня я еду в Райцентр продавать молоко.
Наташа уже выгнала «Тойоту», а на дворе Солдатовых куча зерна ― вот женщина! – рабочий день ещё не начался, а ей уже машину ячменя припёрли!
У подножья валяются оцинкованные вёдра. Виктор Игнатьевич в полосатой майке-борцовке, загоревший до шоколадного цвета, переворачивает одно из них и садится на днище. Уже жарко.
Голый по пояс Серёга Трубочкин курит папиросу.
– Я Крым и рым прошёл! ― хвастается он. ― У меня пять судимостей ― признан особо опасным рецидивистом.
– Какой ты особо опасный – за воровство сидел! ― ухмыляется Виктор Игнатьевич.
– Но пять раз! Количество переходит в качество! Меня все дурачком считают, но что такое диалектика я понимаю! Я всех насквозь вижу. Помнишь Сёмочкина? Он у нас в совхозе парторгом был. Я ему прямо в глаза сказал: «Какой ты коммунист!? Я тебя насквозь вижу! Ты первый предашь! Никакой ты не коммунист, ты приспособленец! Ну и что? Прав я был?
– Прав, Серёга, прав!
