– Один раз, через несколько лет после аварии, но я не хотела, чтобы эти отношения мешали Адели. Я прекратила их через несколько месяцев.
– Влюбленность старшей сестры могла ей помешать?
– Не знаю, мне приходилось все решать одной.
– Держать все под контролем?
– Да, под контролем, у меня не было права на ошибку, я отвечала за маленькую девочку.
– На этом мы прервемся. Я вас попрошу кое-что сделать к следующему разу. Напишите в два столбика, что мы можем контролировать, а что нет.
Записав дату следующей встречи, она закрывает ежедневник и собирается. Некоторые пациенты заполняют это время пустой болтовней. Но не Капуцина. Она столкнулась с бездонной, бесконечной пустотой, словно у ее ног разверзлась зияющая дыра, через которую можно увидеть Вселенную. И планеты – большие круглые жемчужины. Так что она вполне может надеть пальто без лишних слов.
Я выхожу к Диане, которая выглядывает на улицу из-за занавески, держа в руке чашку с дымящимся кофе. Она вспотела, но как будто не замечает очередной прилив жара – последние несколько недель они накатывают на нее без конца.
– Как мило! Он подождал ее на другой стороне улицы и отправил к ней Блума с бумажкой. Как думаешь, любовная записка?
– Хватит за ними шпионить!
– Они же не прячутся.
– Так дадим им спокойно побыть вдвоем, если уж так вышло. И открой ты окно, ведь легче станет.
– Ты же знаешь, этот жар исходит из глубин моего тела, и легкий ветерок на щеках делу не поможет.
– Иногда я думаю, что неврозы наших пациентов похожи на твои приливы жара, а мы, психоаналитики, как этот ветерок, обдувающий щеки.
– Я именно это наблюдала в окно, пока ты не пришел… Приятный ветерок, которым мы обдули их щеки. Как думаешь, они понравятся друг другу?
Как же настрадалась моя бедная Мадлена в этом доме, а я ничего не мог поделать. Боже правый, как я хотел забрать ее оттуда и увезти куда-нибудь подальше. Или остаться – земля тут хорошая, и лес рядом, есть чем греться зимой. Прогнать ее отца, изверга, который бил ее, помыкал, как служанкой, а дом забрать себе. Было бы уютное гнездышко. Но я не мог. Сколько лет он над ней измывался. Как мне хотелось его прибить. Но стоило мне хоть слово про это сказать, Мадлена сразу как давай на меня кричать. Боялась, что я сгину в тюрьме. Ну он и выдал ее за парня побогаче, чем я, из соседней деревни. И кончила она так же, как и ее мать, – муж забил до смерти.
А я остался холостяком. Не мог представить себе жизнь с другой женщиной. Да и кто захочет тут жить? Девушки в то время уезжали в город и не возвращались.
Мадлена бы осталась, она мне говорила.
Завели бы скотину, яйца продавали, птицу. Я бы дрова в лесу заготавливал. Хозяйство-то было большое.
Как Мадлена умерла, ее отец испарился в одночасье. Оставил письмо, мол, может, еще вернусь. Не вернулся. Никто не знает, куда он подевался. Наследников у него не было, так что участок перешел мэрии, и вот она теперь его продает. Бюджет-то пополнять надо. Да только кому нужен дом, где на кухне крыша течет, а ежевика проросла до самого чердака? А ведь он заслуживает большего, чем вот так просто сгинуть. Смотришь, как рушатся камни, и как будто Мадлена умирает снова.
Не будь я дряхлым стариком, подлатал бы его в память о женщине всей моей жизни.
Как же крепко я любил свою Мадлену…
Солнце зашло за ели. Значит, уже поздно. Пора возвращаться, а то сиделка будет беспокоиться.
Когда почувствую, что смерть близко, приду дожидаться ее здесь, на этой скамейке.
На нашей скамейке.
После последнего сеанса терапии прошло несколько дней.
Она бегала, обрезала увядшие цветы в саду, работала в мастерской.
Возясь с Оскаром, она может переключиться и расслабиться. Сейчас она бьется над затылочным мыщелком. И не успокоится, пока он идеально не встанет в первый шейный позвонок. Это у нее от отца. В его работе минимальная погрешность была недопустима. Сосуды в сердце недоношенного ребенка такие крошечные. А ставки так высоки. Жизни и семьи держались на тоненькой ниточке, и Жан-Батисту нужно было сплести из нее кружево. В руках Капуцины всего лишь Оскар. Такая малость по сравнению с работой кардиохирургом.
