История о девочке, чья жизнь рухнула в один момент. О том, как некрасивый, не уверенный в себе ребёнок будет стараться, меняться и идти к своей цели. На пути ей встретится много преград, но она сможет их преодолеть, победить себя. А поможет ей в этом, наверно... любовь.
Алеся Это был восьмой класс. Ну что можно сказать, обычный прыщавый подросток с кучей комплексов, заедающий свои проблемы... И сейчас Алеся стояла у зеркала, из которого на нее смотрела уродливая девчонка четырнадцати
лет с круглым лицом, невыразительными, темно-карими, почти черными глазами, выпирающим животом и маленькой грудью. Единственное, что в себе Але по-настоящему нравилось — это волосы, темно-пепельная грива густых, красивых волос, но и та была длиной максимум сантиметров десять.
Она смотрела на себя и проклинала тот день, когда отец ушел к другой женщине, а мать порезала себе вены. В этот день мир маленькой девятилетней девочки рухнул. Нет, она не стала плакать или обвинять отца, она просто встала и пошла на кухню. Еда не могла убрать боль, но дарила чувство наполненности, помогая приглушить воспоминания. Вскоре после смерти матери, Аля бросила гимнастику и переехала к тетке в Краснодар. Новый город, новый дом, новая жизнь... Нормальный человек волновался бы, но ей было все равно, все равно как она выглядит, одевается, ведет себя с другими. А зачем? — Ты долго еще красоваться будешь? Быстрее давай. Завтрак на столе. Я ушла, приду поздно, — в прихожей хлопнула дверь, напоминая, что скоро и мне надо будет уходить. Небольшая математическая школа встречала толпой первоклассников и ором наших со словами о том, что сейчас будет «разнос», мол математик с похмелья, и всем капец. М-да… Чтобы вы приблизительно поняли, кто такой математик, представьте себе этакого мачо с черными короткими волосами, ярко-зелеными глазами (наверное, линзы). Из-под закатанных рукавов виднеется черный переплетающийся узор. Красивый молодой учитель с мерзким характером и крупинкой мозгов. Общались мы примерно так: — Семенова? — Да? — Два. На этом все и заканчивалось. С другими ребятами Максим Игоревич общался больше, не стесняясь в выражениях, и вообще не парясь, что они его ученики. Нередко на уроках ребята обсуждали темы похмелья, клубов, доставучих предков, и да, учитель принимал в этом непосредственное участие. Звонок прозвенел минут пять назад. Математик часто опаздывал, поэтому никто не удивился. Спустя пятнадцать минут дверь распахнулась, в класс вошел Максим Игоревич. Помятый, с красными глазами. Кто-то провел очень веселую ночь... — Здорово, ученики. Сели. Предлагаю обмен. Вы затыкаетесь и занимаетесь своими делами, а я вас не знаю, и мне глубоко пофиг что вы делаете, окей? — класс одобрительно загудел, а учитель бухнулся в кресло, накрыв голову руками. Но его мечтам не суждено было сбыться, потому что Оля (миниатюрная блондинка в о-очень короткой юбке) поднялась и спросила: — Максим Игоревич, а что вы нам за контрольные поставили? — Вот я не пойму, Филатова, чем короче юбки, тем меньше мозгов? Я же сказал… — учитель со стоном поднялся, убийственно посмотрел на Олю, достал журнал... — Абрамов, три. Аббасова, четыре... — Семенова, два. Кстати, Семенова, мне давно не сдавали таких, кхм... красивых работ. Сатана, конечно, рулит... но для кого ты это рисовала? — спросил математик, доставая из стопки тетрадей двойной листочек, на котором была изображена девушка, полубоком стоящая у костра и медленно ведущая нож по руке, оставляя на ней длинные, глубокие порезы, с концов которых стекали тоненькие струйки крови. Нет, я не извращенка или сатанистка, просто это красиво, очень своеобразная, завораживающая красота. — Для себя, — тихо ответила я. Со стороны класса послышались смешки. — Ну окей. Иди к доске. Я так и застыла. Нет, не то что бы я никогда не выходила к доске, просто за три года меня первый раз вызвали на уроке математики! — А зачем? — Семенова, ты издеваешься? Ты в курсе, что
за последние две недели у тебя три двойки? Поэтому подняла свою жирную задницу и вперед! — я еще в каком-то полуступоре встала и не спеша пошла к доске.
— Ты чего там плетешься? Живот
ноги передвигать мешает? — он внимательно посмотрел на меня, будто выжидая реакцию. А я даже не повернула головы. Зачем? Он ждет, что я разревусь, убегу или начну спорить с учителем? Глупо. Я подошла, взяла мел и уставилась на математика.
Мы стояли секунд тридцать, в течение которых не отрывали взгляда друг от друга. — Пиши: скобочка открывается… — Чё тупим? — Я не знаю. — Что ты не знаешь? Я два долбаных урока объяснял эту тему. Но ты же у нас художница, всяко интереснее, чем алгебра, да?
Четвертая двойка, Семенова, это два в четверти, а в твоем случае, вторая двойка в году, знаешь, что это значит? — я покачала головой, хотя, конечно, понимала, чем мне это грозит.
— А это значит: прощай, школа, и здравствуй, метла! — На этой шикарной ноте нашего разговора прозвенел звонок. Не дожидаясь, пока учитель опомнится, быстро схватила сумку и выпрыгнула за дверь, не обращая внимания на гневное «Семенова!» за спиной.
Макс
