Но вот парни были уже не те. Лео Кормье, например, раньше выглядел как футболист, а теперь похудел в два раза и похож был больше на приболевшего спринтера. Тибор и Джеймс Буржуа, и так-то худее среднего, совсем отощали. Раны на плечах Буржуа затянулись, но он все равно не мог поднимать руки выше головы. Карл МакКлендон похудел на двадцать два килограмма, нервишки у него пошаливали. У Дика Уэйлена повыпадали почти все зубы. Рэндалл Бриер был вполне здоров, но жил отдельно от товарищей по роте и с ума сходил от приступов гнева. Несмотря на многочисленные предупреждения и побои он постоянно срывал занятия громким матом в адрес коммунистов.
Уилльям Боннер, снайпер из роты Тибора, пережил зиму и два острых приступа болезни. Тибор помог ему восстановиться сначала после изнурительной дизентерии, затем после пневмонии. В начале июня Боннер шел на поправку наравне с остальными. Однако потом он внезапно свалился с бери-бери. Ослабленный недостатком питательных веществ, он быстро стал вялым, потерял чувствительность в руках и ногах. Резко похудел, а гениталии так опухли, что он мог передвигаться, только держа их в руках – верный признак того, что болезнь смертельна. Тибор готовил ему уголь, чтобы вылечить боли в желудке, но пищеварение Боннера продолжало ухудшаться. Тащил его до отхожего места и ночами не спал, вынимая вшей из волос. Боннер умер как раз тогда, когда вода стала достаточно теплой для того, чтобы он мог помыться в реке.
Тибор, понятно, тяжело реагировал на смерть товарища. Он-то себя убедил, что все, кто сумел пережить зиму, доживут до самого освобождения. И вот теперь, когда уже начались переговоры о перемирии, когда появилась реальная надежда на то, что они все поедут домой, Боннер умирает. Его смерть в тот момент, когда все худшее было уже позади, показалась Тибору очередной жестокой шутка Господа.
Он отправился хоронить Боннера, хотя это и поручили другим пленникам. Трое парней отнесли его скукоженное тело на холм, где земля уже достаточно оттаяла, чтобы в ней можно было вырыть могилу. Убежденный, что он не все сделал для спасения Боннера, Тибор долго молился, пока двое южан закидывали труп землей. Они явно обеспокоились, когда Рубин наклонился к могиле и начал петь на иврите.
– Чего ты ему говоришь? – нервно спросил один из них.
– Ему – ничего, – ответил Тибор. – Я прошу Господа отвести нашего друга в лучшее место. Так делают евреи.
– Ты не слишком громко поешь? – робко спросил другой.
Тибор кивнул: «Да. Хочу, чтобы Он меня услышал».
Парнишки казались потрясенными, но сам Тибор в глубине души сомневался: не бросает ли он слов на ветер? Не впустую ли он каждый день пытается сохранить в их сердцах надежду?
Когда почтмейстер Роттердама знал, что Фрэнку и Элси Уэйленам пришло важное письмо, он сам относил его до двери. Каждый житель маленького городка в штате Нью-Йорк знал, что их сын Ричард был объявлен «пропавшим без вести в бою» еще в ноябре 1950-го, и что с тех пор новостей больше не было. Плохой знак. Друзья и соседи хотели бы, конечно, успокоить их, но горький опыт предыдущей войны подсказывал, что все, что им остается – ждать и надеяться.
Вот и в этот раз, когда Уэйленам пришло письмо из-за границы, почтмейстер постучал к ним в дверь и передал письмо лично в руки. Чутье его не подвело. В письме сообщалось, что из Австралии была перехвачена радиотрансляция, во время которой перечисляли имена и фамилии военных, находящихся в плену КНР – среди них было имя Ричарда Уэйлена. Сообщение заканчивалось пожеланием «всего наилучшего от китайского народа» и желанием поскорее закончить войну, дабы их сыновья смогли вернуться домой. Уэйлены вздохнули с невероятным облегчением.
Минобороны отказалось подтвердить, равно как и опровергнуть сообщение. Фрэнк и Элси, как и многие другие родители и близкие, получившие это сообщение, вскоре вновь оказались в состоянии нервного напряжения. Однако затем некий источник сообщил им, что Дик в порядке – и этот источник стал их единственной надеждой.
В июле стало, наконец, так тепло, что пленникам больше не нужно было отапливать хибары, и надоевшие, но необходимые походы в лес за дровами прекратились. Вдобавок привезли лекарства и специальный порошок против вшей и клопов – жить стало совсем хорошо. У ребят появилось свободное время, в которое они убирались в домах и купались в канале.
По лагерным громкоговорителям звучала музыка и новости спорта, правда, все это перемежалось бесконечной пропагандой. Доклады о поражениях войск ООН, записи пойманных пилотов, призывающих покончить с войной, истории о том, как солдаты ООН зверски убивают гражданских, а также долгие восхваления выдающихся достижений миролюбивых народов России и Китая – и все это бесконечно, раз за разом.
Лекций летом стало больше, упор делали на надоевших Энгельса, Маркса и Ленина, но не забывали и про тотальное превосходство коммунизма. Череп говорил пленникам, какими благодарными они должны быть, ибо некоторые лекторы приехали к ним из самого Пекина.
