— И все-таки, — настаивал я, — подумайте, насколько могло быть хуже. Ведь он мог сделать из вас совсем посмешище, если бы вы отвечали на вопрос, какой номер был на дедушкиных карманных часах или о трех долларах восьмидесяти центах, которые вы задолжали после партии в покер.
Наступило молчание.
— Странный фрукт мой дядя, — задумчиво сказал он. — По-моему, он немного сумасшедший.
— Нисколько, — уверил я его. — Я всю жизнь имею дело с авторами, и он самый здравый из всех, с кем я имел дело. Он никогда не пытался взять у нас взаймы, никогда не просил нас уволить весь рекламный отдел и никогда не упрекал нас в том, что ни один из его друзей в Бостоне не может достать его книгу.
— Тем не менее я намерен как следует отдубасить его астральное тело.
— И это все, что вы запланировали? — с тревогой спросил я. — Вы ведь не явитесь под настоящим вашим именем, не сорвете продажу книги?
— Что?!
— Ну конечно, вы так не поступите. Подумайте, каким это будет разочарованием для всех. Вы сделаете несчастными полмиллиона людей.
— Все женщины любят быть несчастными, — угрюмо сообщил он. — Возьмите мою девушку, мы были с ней помолвлены. Как, вы думаете, она отнеслась к моим цветочным занятиям, пока я отсутствовал? Думаете, она одобрила мои танцы с девочками по всей странице двести двадцать один? Практически нагишом!
Я был в отчаянии. Надо сразу услышать самое худшее.
— И что… что вы намерены сделать?
— Сделать! — взорвался он. — Я намерен отправить моего дядю в тюрьму — и вместе с его издателем, его литературным агентом и всей компанией вплоть до последнего типографского мальчика на побегушках, подносчика литер.
В Джолиет мы прибыли в девять часов утра, и к этому времени я успел его более-менее урезонить. Его дядя — старый человек, объяснил я, и впал в заблуждение. Он обманулся, это несомненно. У него, может быть, слабое сердце, и при виде племянника, вдруг появившегося на дорожке, он может просто умереть.
В глубине души я, понятно, надеялся, что мы можем прийти к какому-то компромиссу. Если уговорить Косгроува, чтобы он за умеренную сумму лет пять побыл в нетях, тогда, пожалуй, все обойдется.
Так что со станции мы пошли в обход городка и в гнетущем молчании преодолели полмили до дома доктора Хардена. Шагов за сто я остановился и сказал Косгроуву:
— Подождите здесь. Я должен подготовить его. Через полчаса вернусь.
Он сперва возражал, но в конце концов хмуро уселся в густой траве у обочины. Я отер испарину на лбу и пошел по дорожке к дому.
Сад доктора Хардена был залит солнцем; цвела японская магнолия и роняла розовые слезы на траву. Я увидел его сразу: он сидел у открытого окна. В комнату лился солнечный свет, ложился продолговатыми клетками на его стол и разбросанные бумаги, дальше — на живот самого доктора Хардена и выше — на щетинистое лицо под белой кровлей. Перед ним на столе лежал коричневый конверт, и худые пальцы доктора перебирали только что извлеченные из конверта газетные вырезки.
Я подошел довольно близко и, стоя под деревом, хотел уже заговорить с хозяином, как вдруг увидел девушку в бордовом платье — пригибаясь под низкими ветками яблонь в северной части сада, она тоже шла к дому. Я отступил, а она остановилась прямо под окном и без всякого смущения заговорила со знаменитым доктором Харденом.
— У меня к вам разговор, — с места в карьер начала она.
Доктор Харден поднял голову, и из руки у него спорхнула вырезка из газеты «Филадельфия пресс»{9}. Я подумал, не та ли это статья, где его назвали «новым Святым Иоанном».
— Об этом вот, — продолжала девушка.
Она вынула из-под мышки книгу. Это была «Аристократия иного мира». Я узнал ее по красной обложке с ангелами в углах.
— Об этом вот! — рассерженно повторила она и швырнула томик в кусты, где он безутешно приземлился между двух роз.
— Мисс Талия{10}, почему?!
— Мисс Талия, почему! — передразнила она. — Старый дурак, вам бы навешать за эту книгу.
— Навешать? — В голосе доктора Хардена послышалась маленькая надежда, что это означает какой-то новый знак признания.
Но ясность наступила быстро.
— Навешать по первое число, — не унималась она, — слышите?! Господи, простых слов не понимаете? В школе не учились, студентом не были?
— Я не знал, что студенты обучаются на Бауэри[1], — холодно ответил доктор Харден. — Навешать можно что-то на весах, и я никогда не слышал, чтобы это делали на человеке. А что до книги…
— Это позор на весь мир!
— Если вы прочтете эти вырезки…
Она поставила локти на подоконник и, казалось, сейчас полезет в комнату; но она вдруг опустила подбородок на руки и, глядя ему в глаза, заговорила.
— У вас был племянник, — сказала она. — С дядей ему не посчастливилось. Он был самый лучший человек на свете, единственный, кого я любила и всегда буду любить.
Доктор Харден кивнул и как будто хотел ответить, но она стукнула кулачком по подоконнику и не позволила себя перебить:
