Я закрыл КПСС полностью

Выйдя из машины, попал в плотное кольцо женщин, рыдавших и кричавших: «Где мой сын? Найдите моего сына! Верните мне сына!» Понимал, что это — подготовленная акция. Но ведь за ней была и настоящая боль, настоящая мука несчастных матерей. При встрече сказал Махашеву: «Казбек, ну зачем вы так. Зачем эти демонстрации?! И вы все понимаете насчет судьбы ваших ребят, и мы все понимаем. Кого можем, тех мы и так отдаем. А про остальных — что нас спрашивать, копайте сами. Давайте говорить о том, что реально». Договорились с обеих сторон ускорить поиски. Махашев, конечно, попросил помочь техникой, в первую очередь автомобилями, средствами связи. Разобрали некоторые конфликтные ситуации и на том расстались.

Если не считать той поездки в Грозный, моя работа была чисто кабинетной — найти возможность от отдельных случаев перейти к массовому освобождению наших пленных солдат и офицеров, создать соответствующий работающий механизм.

Из рассказа Сергея Осипова:

Эти матери чеченские были главным гарантом нашей безопасности. Мы же были их последней надеждой найти своих сыновей. Благодаря им мы могли ездить по всей Чечне, между прочим, одно время с удостоверениями от Лебедя и Масхадова. Тогда мы и договорились с Махашевым, и процесс пошел, сразу же обменяли больше ста человек.

Но это было полулюбительским занятием: на банку тушенки, на автомобиль, на сведения какие-то. Самое надежное, если армейцы захватят в зоне боевых действий какого-то пацана. Кто тут будет разбираться — боевик, не боевик — и судьба его становилась незавидной. Если такого пацана удавалось вытащить, то его возвращение родителям приводило к освобождению не одного нашего пленного. Так что до начала системной работы это был единственный способ освободить офицеров (особенно плохо относились к сотрудникам МВД, прапорщика освободить было почти невозможно: если больше недели проходило — считай, в живых его уже нет).

Нужна была система, законная процедура освобождения наших пленных. Тогда мы обратились к вам.

Вместе с Золотаревым и Осиповым мы выработали подход, в основе которого лежала простая мысль: обеспечить массовое освобождение наших пленных мы сможем только в рамках обмена и при наличии некоего «обменного фонда». Но за самодеятельность при осуществлении такой идеи легко можно и по шее получить, даже если у тебя кабинет на Старой площади и машина с «маячком» (перевозят подследственных и осужденных тоже машины с «маячком», и об этом надо всегда помнить).

Обратились за поддержкой в Государственную Думу, Совет Федерации, Генеральную прокуратуру — с предложением ввести механизм обмена наших на тех, кто находится в российских следственных изоляторах, тюрьмах и лагерях. Так родились два постановления Государственной Думы от 12 марта 1997 года об амнистии и обмене амнистированных: «Исполнение Постановления об объявлении амнистии… осуществляется… по представлениям Комиссии при Президенте Российской Федерации по военнопленным, интернированным и пропавшим без вести».

Таким образом, если преступник Н. подлежал обмену на военнопленного или пропавшего без вести в Чечне (военнопленными мы их тогда не называли), к нему через решение комиссии можно применить акт амнистии.

В состав комиссии входили представители Минобороны, МВД, ФСБ, Прокуратуры, Госдумы и др. Возглавлял ее Золотарев, курировал, соответственно, я. На мне же лежало окончательное решение о применении этого механизма в отношении конкретных лиц. Впрочем, у меня почти никогда не бывало повода критически относиться к решениям комиссии.

Получив в руки такое мощное средство, работники комиссии стали стремительно разворачивать свою деятельность.