Мы опять-таки плевать хотели на постановление союзного Совмина, а московская милиция, находившаяся в состоянии управленческой неопределенности, не могла нам мешать. Противная сторона это прекрасно понимала, и на следующий день, несмотря на категорические возражения Ельцина и Попова, Горбачёв подписал Указ о создании Главного управления МВД СССР по Москве и Московской области. Это передавало московскую милицию из подчинения городским властям союзному руководству. Руководить главком должен был Иван Шилов.
Началась кампания давления и запугивания активистов «Демократической России». Союзных депутатов Афанасьева и Мурашева, которые подали заявку на демонстрацию, и Лужкова, который согласовал ее, вызвали к вице-президенту СССР Геннадию Янаеву. На самом деле главными запугивателями на той встрече были шеф КГБ СССР Владимир Крючков и министр внутренних дел Борис Пуго. Похоже, персональный костяк будущего ГКЧП начал складываться именно в то время.
Нам предложили провести митинг подальше от Кремля, на площади Маяковского, ныне — Триумфальная. Мы не согласились.
Поскольку, несмотря на переподчинение ГУВД, рядовые сотрудники московской милиции силовым разгоном заниматься явно не желали, в Москву ввели части внутренних войск и бронетехнику — с задачей заблокировать подходы к Кремлю. В этот раз все могло кончиться большой кровью.
На Координационном Совете «Демократической России» столкнулись две позиции:
● аморально подставлять москвичей под дубинки и, возможно, даже пули. Нужно согласиться и уйти туда, куда велит союзное начальство;
● аморально уходить туда, куда велит союзное начальство, предав таким образом свои принципы, российскую и московскую власти.
Несмотря на естественные сомнения и опасения, приняли решение:
● митинг на Манежной площади не отменять, но честно предупредить москвичей, что в этот раз миром дело может не кончиться;
● стараться уходить от прямых столкновений, на провокации не поддаваться.
28 марта открылся III Съезд депутатов РСФСР.
Коммунисты разработали сценарий: устроить Ельцину политическую обструкцию, добиться его и Хасбулатова отставки. Но наша демонстрация и нарочито-показная подготовка к ее разгону сорвали этот план и перевернули течение съезда — в первый день его работы обсуждалось драматическое противостояние в центре Москвы.
Съезд приостановил действие запрета Кабинета министров СССР от 25 марта (большинством всего в один голос) и поручил Хасбулатову провести переговоры с Горбачёвым. Горбачёв на разговор с Хасбулатовым согласился, хотя мог бы и отклонить, сославшись на несоответствие статусов (пусть, мол, Ельцин сам мне звонит). Но отменять запрет отказался, хотя и подтвердил, что на следующий день военные будут выведены из Москвы.
Узнав об этом, возмущенные депутаты объявили перерыв в работе съезда, и многие из них решили присоединиться к демонстрантам.
Почти весь аппарат Моссовета, состоявший из активистов «Демократической России», готовился к демонстрации. Мы решили встать впереди колонн. Мне поручили вести колонну, которая должна была собраться на Арбатской площади, пройти по Знаменке и Моховой улице и выйти на Манежную площадь. Погода стояла теплая, солнечная, скорее похожая на конец апреля. Количество людей на Арбатской площади росло с каждой минутой. Но вместо обычного веселого добродушия — ожесточенность и решительность. Пьяных и вооруженных не было (или не видел).
В этот раз управлять шествием будет непросто. Родилась мысль…
Начали движение вниз по Знаменке. Впереди — цепочки дружинников и депутатов. Метров через пятьсот нас уже поджидали — дорогу наглухо перекрывали плотные ряды военных, милиция со щитами и дубинками. В непривычном молчании огромный людской поток подходил все ближе, и, когда до солдат оставалось метров десять, я громко скомандовал: стой!
Колонна, как вкопанная, встала — еще раз надо подчеркнуть высочайший уровень ответственности и дисциплинированности московских демонстрантов той поры.
— Дружинники, кругом!
Это было сюрпризом для всех, но дружинники, а вслед за ними и депутаты повернулись спиной к заслону.
Через несколько секунд растерявшийся старший офицер выдвинулся вперед и спросил:
— Это что значит?
Ответил:
— Это мы охраняем.
— Кого?
— Вас!
Важно добавить, что в первых рядах с нами было много журналистов и операторов, которые фиксировали все происходящее. В таких условиях нападать на демонстрантов со спины было совсем уж непристойно и недостойно. Проще говоря — позор несмываемый.
Мы начали митинг-экспромт, втайне надеясь, что солдаты, наслушавшись страстных, ярких и правдивых речей, будут частично распропагандированы и в следующий раз это может пригодиться. Примерно то же самое происходило на Тверской. Но когда люди уже расходились, началась небольшая и ненужная потасовка с милицией — она пыталась задержать некоторых демонстрантов. В это время я возвращался в Моссовет на запланированное итоговое совещание и стал вытаскивать одного из таких активистов. Тут-то и получил по спине дубинкой, явив образец политического двуличия: на груди — «корочка» от власти, на спине — рубец от власти.
