По ночам в деревне слышались гулкие призывы барабанов. Жители собирались вместе и пели весенние песни. После каждого куплета раздавались возгласы «Хей-эй! Хей-эй!», а за одним куплетом следовал другой, и песня, подобно тяжело груженной лодке, с ритмичным всплеском скользила по реке голосов, а потом замирала на самой высокой ноте.
В полях колосились хлеба. Плавно колыхались горчичные посевы. Зазолотился нежный шелковистый ячмень. Поднялась в человеческий рост пшеница, золотом налились ее колосья. И только снопы травы канс стояли сиротами, серые от дорожной пыли.
В деревне кипела работа. Жара усиливалась, пора было позаботиться об урожае. Прибавилось дела и сторожам. Число краж и потрав росло с каждым днем. А тут еще подоспели свадьбы; боги не дремали и соединяли влюбленных. Опьяненные весной замужние женщины ночами напролет распевали песни. Юнцы, расправив плечи, с гордым видом расхаживали по дорогам и бросали жаркие взгляды на красавиц, а те тоже не дремали. Недаром имена приглянувшихся парней то и дело повторяли девичьи уста. Пьянели леса, трепетали сады, и по ночам влюбленно шептались звезды.
У Банке зажили раны, полученные на следующий день после драки с Сукхрамом при таинственных обстоятельствах и нанесенные явно неумелой, женской рукой. Выздоровели Рустамхан и Пьяри. Сами на то и не надеясь, они получили в дар вторую жизнь.
Пьяри расцвела новой, еще более яркой красотой. Но как только на дереве ним налились плоды, она вновь затосковала по Сукхраму. По небу поплыли белые блестящие облака, порывы прохладного ветра, прогнавшие жару, успокаивали душу, но желание видеть Сукхрама росло с каждым днем. В ней теперь не осталось ничего дурного. Ничего. Она совсем здорова. Да и он, наверное, тоже поправился. Но он все не приходил, отговариваясь болезнью. Одни отговорки. Он нарочно не приходил. А может быть, Каджри его не пускала? Глядя с крыши дома на цветущее буйство весны, Пьяри не могла отделаться от мысли, что это не земля, а она сама истекает кровью или пылает, охваченная огнем. Ночью она не могла смотреть на звезды — слишком тяжелы были воспоминания. Свежий весенний ветер проникал ей в сердце, и она чувствовала себя еще более одинокой. Когда до нее доносился аромат жасмина, у нее перехватывало дыхание. Ночью ее будил аромат тубероз, она лежала с открытыми глазами и долго не засыпала, а утром не могла сдержать слез при виде сверкающей в лучах солнца росы, покрывавшей нежные лепестки цветов. И слезы, словно капли росы, не просыхали на глазах у Пьяри. Буйная зелень затуманивала глаза, ей хотелось растоптать, разорвать, уничтожить эту зеленую завесу и умчаться прочь, взмыть кверху и лететь, лететь, лететь…
Стихли шутки и смех молодых женщин, все реже звенели браслеты; нетерпеливое ожидание, угадывавшееся в страстных, призывных танцах ранней весны, было вознаграждено. Все тише звучали песни; теперь их пели только вполголоса. А Сукхрам все не появлялся.
Чакхан регулярно приносил от него лекарства. Пьяри и Рустамхан принимали их. У Сукхрама еще побаливала нога при ходьбе, говорил Чакхан. Пьяри слушала Чакхана и старалась унять душевную боль. Болтовня возлюбленных ранила ее в самое сердце. Собрав всю свою волю, она пыталась улыбаться, и тоже тщетно. Раньше она не питала такой ревности к Каджри, она страдала только от разлуки с Сукхрамом и от своей болезни…
Раньше она страдала душой и телом, теперь же ее душа мучилась больше, чем тело.
Все дни Пьяри проводила всегда в глубоком раздумье. Ничто теперь не удерживало ее у Рустамхана. Она ненавидела его и во всем винила Сукхрама. Почему он не заберет ее отсюда? Рустамхан стал снова прикладываться к вину. Когда он приходил из участка, Пьяри сказывалась больной. Его снова часто навещал Банке, и они подолгу о чем-то совещались.
В один такой день, когда Рустамхан и Банке, как всегда, коротали время за разговором, Пьяри спустилась вниз и стала подслушивать.
— …теперь ты совсем здоров.
— Похоже, что выздоровел.
— А эта твоя поправилась?
— Поправилась, потаскуха!
— Что-то ты не очень лестно о ней отзываешься.
— Что с них взять, все они такие.
— Я тебе раньше говорил об этом. Она же натни. Разве можно им доверять? А ты еще поселил ее у себя. Теперь-то хоть выгонишь?
— Нет, Банке, в ней что-то такое… она мне нужна! Сначала закончи то дело.
— Я готов.
— Нет, нет, — Пьяри будто увидела, как Рустамхан делал предостерегающий жест, — подожди немного.
— Почему?
— Займись пока Дхупо, но только чтобы никто ничего не узнал!
— Не беспокойся.
— Не нравится мне все это!
— Что не нравится?
— А ну взгляни, где Пьяри — у себя наверху? Я начинаю ее бояться.
Пьяри припала к стенной нише. «Дхупо!!! — подумала она. — Ей грозит беда. Но чем я могу ей помочь? Сукхрама нет. А если и придет, с какой стати я буду рассказывать ему об этом? Опять впутается в какую-нибудь историю! В мире сотни мужчин, сотни женщин. Я всех их оберегать не обязана».
В полдень солнце так палило, что казалось, оно сожжет все небо. Пьяри сидела у себя одна. Во дворе, недалеко от окна, примостился Чакхан. Вдруг Пьяри услышала знакомый голос.
