— И они бросили свой дом на произвол судьбы, и вторглись на чужую территорию без объявления войны!.. — пробормотала она вслух, адресуясь неизвестно кому: то ли себе с Тимом, то ли Лидии Эммануиловне, которая была совершенно непричастна к сложившейся ситуации — просто Катя никак не хотела это признать, — а может, это относилось к тем, кто сейчас у нее дома что-то там ломал и переделывал?
Она выбросила докуренную почти до конца сигарету в урну и тут же прикурила новую. Потому что организм, видимо, требовал ударной дозы никотина — в оккупированной ими с Тимом родительской квартире курить было строго запрещено. И даже на лестничной площадке не поощрялось. На балконе тем более. Тем паче балкона как такового и не было — в их с Тимом спальне наличествовала огромная застекленная лоджия: плетеные кресла и стеклянный столик оттуда вынесли, и теперь она вся, от пола до потолка, была завалена коробками с их вещами. Склад первой необходимости, как говорил Тим.
— Ну шо ты смалыш, як отой паровоз! — с осуждением сказал Приходченко, опустив стекло и подъехав почти вплотную. — Навить я отак не курю!
— И вам здравствуйте, Павел Петрович! — ответила она.
— Та драсьте… ты чого, на роботу йдэш?
— Так… повидать кое-кого надо. Я сейчас в отпуске.
— Як в отпуске, то гуляй, а вона на роботу прэться! — покачал головой Приходченко, питавший к Кате что-то типа отеческих чувств. — Туды тильки прыйды — одразу тоби хомут на шию, и вэзы! Тай ще паганяють! Сидай краще, я тэбэ додому одвэзу! Мэни якраз по дорози!
— Нету у меня больше дома, Пал Петрович… — не подумав о последствиях, брякнула Катя.
— Цэ як? — озадачился сердечный водитель. — Дэ ж твоя хата подилася?
— Ремонт! — кратко ответствовала она и при этом слове снова машинально потянулась к пачке. Приходченко осуждающе крякнул, и Катя поспешила засунуть сигареты обратно в карман.
— Ну… рэмонт! Рэмонт — воно такэ… Як кажуть, легко початы и нэможлыво скинчиты! В мэнэ у самого вялотекущий рэмонт вже десять год! То грошей нэма, то не сезон, а то нэма настроения! Сидай трошкы отут зи мною посыдь, все ж теплише, чим на вулыци!
В машине действительно было куда теплее, чем на ноябрьском ветродуе. Катя уселась на предложенное место и вздохнула. Настроения в связи с ремонтом и всеми вытекающими отсюда последствиями у нее, если честно, не было никакого.
— И дэ ты тэпэр живэш? — поинтересовался Приходченко, любивший владеть всей доступной информацией.
— У мужа. В смысле, с его родителями, — поправилась она.
— Угу! — одним кратким словом резюмировал шофер Управления все, что Катя могла сказать дальше. А сказать ей явно было что. Но не с Приходченко же обсуждать то, что жить со свекром и свекровью ей не нравится. И что она, Катя, чувствует себя в стерильной, вылизанной до блеска квартире Тимовых родителей чужой… Будто прокравшейся обманом в неродной улей пчелой… или шпионом на грани провала… короче, как-то так. В первую же ночь в комнате Тима она наотрез отказалась заниматься с мужем любовью.
— Ты с ума сошел! — прошипела она. — Твои родители за стеной!
— Ну и что? — удивился он. — Ты моя жена… и я тебя хочу, в конце концов!
— Нет! — отрезала она. — Я… я не могу! Я не готова к этому… здесь.
