У нее покатились слезы, и он тоже чуть не заплакал. Но молчать уже не мог:
— Я вообще не могу понять, как я с тобой живу! Как с тобой вообще можно жить! Потому что я все время за тебя боюсь!
Она чуть было не сказала, что получила дубиной по голове, потому что он все время за нее боится и что есть такой закон маятника: чем больше боишься, тем больше его раскачиваешь. Поэтому не нужно ничего бояться, но… Если бы она все это сейчас стала озвучивать, он расстроился бы еще сильнее. И маятник тем самым раскачался бы еще круче! А что происходит с любовью, если очень сильно качать?!.. Ладно, это вопрос тоже самой первой важности — и именно поэтому о нем тоже сейчас говорить не стоит… не надо. Потому что он и так все знает. И она все знает. Он живет с ней, потому что любит. Очень сильно ее любит… И она его! И даже этот идиотский ремонт она ему уже простила… который он делал для того, чтобы показать… показать… А-а-а! Показания! Или нет, не так: наверное, ей что-то показалось? Вот черт, вертится посередине головы… прямо в том самом водовороте, который кружится… по часовой стрелке… или против? Кажется, по часовой… Часовой — человек, который сторожит… Часовой! Сторож! Она хотела взять показания у сторожа? Потому что где рельсы со шпалами, там и склад? Сказал же Тим: промзона. Чего она поперлась на какой-то склад? Ага, на складах как раз и полно арматуры… и дубин с гвоздями! После которых тебе обязательно вколют какую-нибудь сыворотку… Сыворотку правды? Почему люди не говорят друг другу всей правды? Да потому что они друг друга берегут! Если говорить своим любимым все и всегда, никакой организм такого не выдержит! И никакая голова! И психика тоже никакая! Интересно… вспомнит она когда-нибудь эти несколько часов или нет?
— Тим, я вспомню? — наконец решилась спросить она, потому что он, кажется, уже успокоился.
— Не знаю, — признался он. — Может, вспомнишь прямо сейчас, или завтра, или даже через год, когда увидишь что-нибудь, напоминающее о том, что случилось. Надеюсь, это не подвигнет тебя вскакивать прямо сейчас и бежать в том направлении, откуда тебя привезла такая симпатичная машинка с красным крестом и сиреной? Потому что, даже если ты захочешь убежать, я тебя все равно не выпущу. А вообще, ты можешь эти несколько весьма важных моментов своей жизни не вспомнить никогда. Надеюсь, я тебя не сильно расстроил?
Это она его расстроила… она все время его расстраивала… наверное.
— Тим, я тебя люблю, — растерянно проговорила она. — Прости меня, пожалуйста…
— Ладно… проехали. И хватит уже разговоров на сегодня, хорошо? Тебе нельзя так много разговаривать.
— Ладно. Хорошо. Хватит, — согласилась она, потому что сейчас ей уже хотелось с ним согласиться. И чтобы он не уходил… и не отпускал ее руки… И черт с ним… пускай она действительно никогда ничего не вспомнит об этих нескольких часах, девавшихся неизвестно куда. Хватит уже так настойчиво о них думать! Довольно! Всё!
— Всё, этот разговор у нас последний, — устало сказал голос, в этот раз не маскировавшийся под зловещий и не использовавший никаких технических устройств, делавших его неузнаваемым. Голос был обыкновенным, знакомым и чуть усталым — и, внезапно осознав это, она вдруг испугалась по-настоящему. Еще страшнее было то, что голос вдруг замолчал. Молчала и она. Потому что очень ясно поняла: разговор действительно последний. Потому что дальше тянуть некуда. Дальше произойдет что-то действительно странное и такое страшное, что она уже не сможет ничего сделать! И все пути отступления будут перекрыты. Хотя уже и сейчас она почти не может продолжать эту игру, эту пляску на проволоке на огромной высоте, этот прыжок без парашюта… Она выдохлась. Она почти смирилась… И она… решилась?
— И если мы не договоримся сейчас, я расскажу ему то, что ты скрываешь особенно тщательно. То, чего он тебе действительно не простит… Что ты хотела оставить ребенка в роддоме! И даже заявление твое покажу. Подлинное. Не копию.
— Нет! — вскрикнула она, перевела дыхание и неожиданно сказала, выкручиваясь, ища своим изворотливым умом лазейку даже сейчас: — Он тебе не поверит! Потому что я скажу, что это подделка! Которую может состряпать каждый! А ты… ты!..
— Он поверит, — спокойно заверил голос. — Поверит! Потому что я принесу не только эту бумажку. Я приведу к нему еще и двух свидетелей. Которые твое заявление подписали. И печать поставили. И входящий номер. И они на тебя пальцем покажут — она это… мамочка любящая! Ты что думала, это так… захотела — оставила, захотела — обратно взяла? Женя… Женечка уговорила ребеночка не оставлять! Сестрица… святая душа! А ты — ты же мразь последняя, ты вообще не хотела ущербного своего ребенка даже на руки взять! Чтобы хоть раз на него посмотреть! Ты его в интернат для идиотов желала сдать, ты даже хотела, чтобы он умер, кричала на всю клинику: «Зачем он такой родился, что мне теперь делать?!» Помнят там тебя… хорошо помнят! Такое не каждый день увидишь!
— Ты этого не сделаешь, — медленно, почти по слогам произнесла Жанна.
— Конечно, не сделаю, если ты выполнишь все условия!
