Когда Ночь заглянул в будку, первое, что ему бросилось в глаза, это неправильное положение бумажного листа на столе. Рисунок звал его, манил, обещал, что сегодня что-то изменится. Сев на кровать, ещё тёплую от тела Кима, Ночь с закрытыми глазами провёл рукой над рисунком, ожидая, что тот оживёт, задвигается, проникнет в его уши навязчивым шёпотом, и мягкая комната в лечебном заведении для душевнобольных примет все его крики о несправедливости небесного суда. Но его рука уверено выхватила из темноты карандаш, произвела корректировку рисунка. Не глядя на изображение, Ночь ощущал во рту битое стекло и миндальный привкус яда. Девушки начинали убивать себя сами (чего он и опасался), сломленные обстоятельствами и чужой волей.
Открыв глаза только поле того, как его рука положила карандаш на стол, Ночь посмотрел на бумагу, содрогаясь перед предстоящей болью, страхом, тошнотой. Убирая в железный ящик рисунок, он поймал себя на желании сбежать, оставить всё, как есть, сбросить с себя груз ответственности. Обернувшись через плечо, посмотрел на потягивающегося Кима. Их сферы соприкасались, но только Ночь чувствовал это. Было глупо доверить мальчику (они же ровесники!) нож. А почему он так страстно желает увидеть лицо жертвы? Может, это его путь, а Ночь просто встал на него раньше? Может, стоило уступить дорогу молодым?
Ночь улыбнулся своей мысли, смерть в кровать похожа на ночное недержание – неудобно, конфуз, но исправить уже ничего нельзя.
Ночь сидел, чистил очередное яблоко, пропуская через себя мысль о призрачной надежде бегства Балерины от него. Мысль была длинная и тягучая. Она потянула за собой образ Ночи, вталкивающего в сферу Кима вместо себя. Плавно перетекла в разлагающееся тело Ночи на кровати в будке фургона. Для этого надо просто не есть, можно и не пить, а быстрей всего перестать дышать. Поздно! За спиной Ночи вибрировала, втягивая в себя свет, тёмная сфера.
