19 февраля 2013 года прилетел на съемки в Одессу. Подходя к отелю, увидел афишу: «22 февраля… Герман». Почему-то на афише было женское лицо. Подойдя ближе, прочел: состоится концерт памяти знаменитой певицы, 22-го – в годовщину смерти моего отца.
21 февраля ранним утром – телефонный звонок: умер Герман.
Любой разговор может оказаться последним.
Помнить об этом не так уж важно.
Иначе все зафиксируешь, а ничего не поймешь.
Память все равно не архив, она – редактор.
Воспроизведение – произведение, творческий акт – вряд ли это имеет отношение к реальности в смысле документальном.
Но к реальности как сущности, отбору живого и движущего, безусловно, имеет.
Стало быть, последний разговор – всегда сейчас. Он не конечный, он идет по следу.
Как увлеченная собака – его бессмысленно окликать, править, за ним надо стараться успеть.
Хотя куда приведет след – неизвестно: возможно, к добыче, а возможно, и к самому охотнику – мало ли, собака-память взяла его след.
С Германом на картине «Трудно быть богом», она же «Что сказал табачник с Табачной улицы», она же «Хроника Арканарской резни» я работал четырежды. И четырежды расставался. Каждый раз это было навсегда, на разрыв, вряд ли в списке его сотрудников встретится еще пример такого верного изменника.
Четвертый акт сотрудничества был самым непродолжительным – меньше месяца. Он позвал на озвучание, я бросил все и пошел.
Фрагмент дневника
Как только в кошельке вновь завелся ленфильмовский пропуск с пометкой «Трудно быть богом», исчезли деньги. Иду Цветным бульваром, вижу у церетелиевского клоуна напротив цирка толпу машущих руками людей. Они всегда здесь собираются по четвергам. Приносят еду, выпивку, рассаживаются по скамейкам и болтают, болтают, бесшумно напиваясь. Потом расходятся – глухонемые. А мимо шумно проносятся из рассосавшихся пробок вечерние московские машины. Зачем-то все же нужен этот Церетели, если его скульптура – их место встречи. Позвонила девочка по поручению Германа и Извекова с полномочиями старой графини, посулившей кое-кому три карты: «Я пришла против своей воли», она так примерно и начала:
– Я звоню по поручению, простите, мне очень неловко, но передаю дословно: «Испытательный срок закончен, на работу можно не выходить».
Я захлебнулся обидой, недоумевал: а что, собственно, было испытательным сроком? Месяц сидения на озвучании в тон-ателье?
Но, видимо, попадающие в душу слова доходят не сразу – слишком уж мощный заряд.
Испытательный срок – это тринадцать лет инициации, возмужания в профессии, четыре акта самой интересной для меня пьесы.
Срок закончен – Герман ушел.
Но наш последний разговор не был последним.
Собака-память прижала уши, вся вытянулась – вот-вот рванет.
За четвертым актом последует пятый.
