Сначала возник запах. Она стояла на платформе Лионского вокзала. Париж пах не так элегантно, как представляла Сала, он пах трудом и асфальтом. Она подумала об Отто. Он так старался ради нее, но все тщетно. В Берлине ей больше не место. А он заканчивал учебу в медицинском. И не мог поехать с ней. Действительно ли не мог? Или не хотел? Сала почувствовала, как кто-то слегка коснулся ее левого плеча.
– Привет, детка, как добралась?
– Лола?
Ла Прусак, как называли ее тетю в Париже, была одета в элегантный бледно-желтый костюм из тонкой материи с филигранными золотыми нитями. Вертикальные складки юбки по колено, расширенные кверху лацканы и приталенный двубортный пиджак с легкой иронией намекали на мужской деловой костюм и указывали на уверенную в себе женщину, которая не теряет серьезности даже в игре. На верхнем левом лацкане красовалась изумрудная брошь, под пиджаком виднелся синих оттенков свитер из тончайшего кашемира. На голове у нее был боннет, своеобразная шапка с помпоном, из-под которой виднелись черные волосы длиной до подбородка. Уже больше десяти лет Лола работала лично на Эмиля-Мориса Эрмеса, начав в непривычной для тех времен роли «адвоката цвета». Позднее, став «модельером», она создала в 1929-м первую для модного дома женскую коллекцию, вскоре после этого – первые женские шелковые шарфы, а в начале тридцатых – женские сумки с геометрическими вставками, вдохновленные нидерландским художником Питером Мондрианом. Два года спустя, в 1936-м, когда родился Ив Сен-Лоран, будущий создатель платьев с рисунками Мондриана, она открыла собственный модный бутик на улице Фобур-Сент-Оноре.
– Есть хочешь? Давай заедем сначала в «Дё маго»[13], чтобы подкрепиться. Ты не…
Сале хотелось скакать от радости. Эта женщина ей нравилась. Как мало она напоминала ее мать! У нее внутри все бурило, словно шампанское.
– Вижу, смеяться ты можешь, значит, скоро и заговоришь. Ты ведь можешь теперь разговаривать, верно?
– Думаю, все хорошо, – ответила Сала. Ей не хотелось рассказывать об их ссоре в Мадриде – она была рада, что этот этап позади. Теперь она здесь. В Париже.
– Ты разговариваешь точно, как она. Умора. Так ведь говорят в Берлине, верно? Умо-о-ора.
Сала внутренне содрогнулась от такого сравнения и чуть не ударила по пальцам мужчину в ливрее, который осторожно взял у нее чемодан, чтобы положить его в багажник помпезного автомобиля.
–
– Это твоя машина?
– Да, – ответила Лола.
– Я еще никогда не сидела в такой машине. Безумно красиво, – сказала Сала и вскрикнула от радости при мысли, насколько декадентским сочла бы происходящее ее мать.
– Детка, в Париже ты испытаешь и не такое, это я тебе обещаю. Мы сделаем из тебя истинную француженку.
Даже поездка до «Дё маго» оставила глубокие впечатления. Сала приклеилась к окну машины и жадно рассматривала спешащих по улицам людей и дома разных архитектурных стилей – от Средневековья и Ренессанса до зданий на широких бульварах Османа середины XIX века. Это был не город, а целый мир. Все двигались совсем иначе, чем в Германии, люди на улицах целовались и смеялись, они обладали какой-то естественной элегантностью, были менее театральны, чем испанцы, игривы и вместе с тем серьезны –
Лола зашла в кафе на площади Сен-Жермен, не замечая торопящегося к ним гарсона, который хотел забрать их одежду, но успел лишь пробормотать: «Мадам, желаете?» Подыскивая свободный столик, она махнула рукой нескольким знакомым – те почтительно с ней поздоровались. Они заняли место у окна. Напротив них под потолком размещались две тщательно вырезанные деревянные фигуры почти человеческого размера. Лола проследила за изумленным взглядом племянницы.
– Патроны, – спокойно пояснила она.
Сала удивленно на нее посмотрела.
– Это хозяева? Правда?
Лола тихо рассмеялась.
– Запомни,
Официант, которого проигнорировала на входе Лола, принес устрицы. Сала восхищенно ойкнула.
– Мы же ничего не заказывали.
Похоже, официант понял ее удивление.
