И наконец пришла телеграмма, которая заставила маму заплакать от радости:
«ПОСТУПИЛ ЕДУ=ЖЕНЯ».
Да, это была первая большая семейная радость, которую Женя подарил родителям и мне — десятилетнему брату, только начинавшему что-то понимать в жизни и еще смутно осознававшему значительность происшедшего. Отец не скрывал гордости — и он имел на это полное право. Столько сил и заботы он вложил в сына! Практически все небольшие, но громадным трудом собранные сбережения пошли на пошив концертного костюма, поездку в Москву за хорошими кларнетами (немецкой системы «А» и «В»), покупку пианино... И вот сын — студент прославленной консерватории имени П. И. Чайковского!
Но уже в сентябре того же 1967 года из Киева пришла тревожная, отчаянная телеграмма, в которой Женя неожиданно для всех просил:
«ПАПА ПРИЕЗЖАЙ С ПЕНСИОННЫМИ ДОКУМЕНТАМИ ПОМОГИ ПЕРЕВЕСТИСЬ...»
Речь шла о переводе в Донецкий музыкально-педагогический институт.
Отец тут же надел все свои ордена и медали, взял свои и мамины инвалидные и пенсионные удостоверения и отправился в Киев.
Было от чего отчаяться сыну и отцу: новое общежитие на окраине Киева все еще не построено, другое тоже далеко от консерватории, и в нем даже кроватей нет, старое общежитие (в центре) переполнено, снимать квартиру или комнату Жене не по карману. Обстановка в общежитской комнате, где сын пока ютился, предстала отцовскому взору во всей своей неприглядности: воздух сизый от сигаретного дыма (а брат и никто в нашей семье не курил и не курит), горы пустых бутылок, колонии тараканов, кровати без белья и два пьяных соседа-студента... Вывод был один — идти к министру культуры Украины и добиваться разрешения на немедленный перевод в Донецк!
Такая уж порода у Мартыновых: если решат, что надо, значит, надо, — вздохнут, сожмут кулаки и от своего не отступятся.
Донецк встретил киевского студента значительно приветливее и стал для брата третьим (после Камышина и Артемовска) родным городом. Здесь талант прилежного студента Мартынова раскрылся ярко и многогранно. Евгений успешно выступил на республиканском конкурсе исполнителей на духовых инструментах, о Мартынове заговорили как о прекрасном кларнетисте и саксофонисте, перспективном дирижере, интересном и самобытном композиторе и... очень даже неплохом певце. Женя с годами учебы все сильнее увлекался эстрадной и джазовой музыкой (помимо классической, разумеется) и как-то между прочим, но все более настойчиво, стал появляться на эстраде с микрофоном в руках.
Будучи простым в общении и добродушным парнем, он, отвечая на похвалы друзей в адрес своего вокала, всегда весело улыбался и, гордо расправив плечи, в шутку представлялся:
- Том Джонс в таблетках!
И для смеха, принимая атлетическую позу, мог еще добавить:
— Геракл в засушенном виде!..
А Том Джонс действительно всю жизнь был у брата любимым эстрадным певцом, чей репертуар он почти весь перепел на студенческих концертах, вечерах и танцах тех юношеских лет, прожитых им в Донецке.
Однако необходимо отметить, что увлечение зарубежной эстрадной и джазовой музыкой отразилось в творчестве брата лишь внешними, стилистическими чертами, характерными для эстрады той, конкретной, эпохи рубежа 60-х —70-х годов, времени Жениной молодости. Основной же родник, питавший творческие корни таланта Евгения Мартынова, — это, безусловно, русские и украинские народные песни, которые он слышал, играл и пел буквально с самого своего рождения. А наиболее совершенными художественными формами профессионального песнетворчества, являвшимися для брата направляющим ориентиром, были песни советских композиторов — Б. Мокроусова, В. Соловьева-Седого, М. Фрадкина, А. Пахмутовой, Г. Пономаренко — и конечно же песни и романсы М. Глинки, П. Чайковского, Н. Лысенко, Ф. Шуберта, Э. Грига...