— Как будем дальше жить? Надо что-то делать... Я сегодня опять был в Останкино — все «облажали». Может быть, мы с тобой вправду чего-то не понимаем? Беляев из КГБ убежден, что они от меня взяток ждут. Говорит, что компьютер, который они поставили якобы для подсчета писем, на самом деле считает только деньги. Не знаю, как там другие, но я до сих пор никому ничего за эфир не платил, и у меня открыто — вроде — никто ничего не просил... Во всяком случае, дальше так унижаться невозможно: позавчера показал песни режиссеру, он послал меня к главному редактору, тот — к музыкальному редактору, а у последней не нашлось времени послушать две песни. Вчера целый день сидел в редакции, у всех на виду ждал ее, она же вообще не появилась. Сегодня договорились встретиться в 12 часов — она пришла после трех... Стыдно, я — музыкант с высшим образованием, лауреат стольких конкурсов, премий и «Песен года», член Союза композиторов, в конце концов, и не могу представить людям песню в таком виде, в котором ее сочинил, пою и чувствую!.. Я уже устал от всего этого. Мои нервы не выдерживают... Не пойму только, каким образом наша новомодная, хрипящая, оборванная и безграмотная братия влезает в экран, совсем не имея музыкального образования, обходя конкурсы и худсоветы? Ведь большинство из нынешних «рок-бардов» и «шоуменов» элементарно профнепригодны! Или там действительно уже все продано и раскуплено?.. Да, странно все, что вокруг происходит... А самое главное — стыдно. Стыдно среди этого бурлящего дерьма толкаться, почти что кулаками отстаивая право своему... творчеству — хотел найти слово поскромнее — на место в эфире. Стыдно мне в 42 года думать, как удружить двадцатилетней девочке-редактору к Восьмому марта, не есть ни мяса ни хлеба, чтобы режиссеру не показалось мое лицо полным, до бесконечности править с редактором тексты и по пять раз перенакладывать с новыми словами голос, выпрашивать у мальчиков для записей на «Мелодии» синтезаторы и ритм-боксы, которыми и так должны быть оснащены все профессиональные студии!.. Стыдно мне, Юра, вместо музыки, в 42 года заниматься всей этой хренотенью. Я уже устал, так больше жить нельзя...
Женя признавался, что раньше был убежден: имей он столичное композиторское образование, все его дела двигались бы легче и быстрее. Потому и заботился он когда-то о моем наисовершеннейшем профессиональном обучении. Но, убедившись на моем же примере, что ни самая высшая школа, ни раннее членство в Союзе композиторов не избавляют композитора от общей для всех рутины унижений и далекой от творчества толкотни по редакциям, брат засомневался, стоит ли ему учить музыке сына.
Вначале в шутку, а затем уже и всерьез, он все чаще говаривал:
— Я с музыкой, наверно, буду скоро завязывать. И Сережку ни за что в это болото не отдам. Пусть будет кем угодно, только не музыкантом!..
Как я уже говорил, брат часто бывал за границей. Но испытывал ли он желание эмигрировать? До 1988 года однозначно — нет, хотя при встречах с Женей его бывшие соотечественники, преуспевшие за рубежом, всегда убеждали брата порвать с «совком» как можно скорее, пока еще молод. Женя, однако, предпочитал трезво смотреть в глаза правде и понимал, что успех его выступлений в цивилизованных капиталистических странах — это успех у нашей же, эмигрантской, ностальгирующей публики. И все выступления советских эстрадных авторитетов «там» фактически не поднимаются на уровень сколько-нибудь заметных культурных событий для западных стран. Потому, в отличие от других отечественных звезд, восторженно рассказывавших по приезде «оттуда» о своих триумфальных концертах, Мартынов, участвовавший в тех же или подобных концертах и имевший успех не меньший, чем другие наши «асы», предпочитал «не гнать понтяру», как он сам выражался.
С 1988 года брату стали предлагать длительные контракты (на несколько месяцев, полгода, год), и на очень заманчивых условиях. Эти условия были привлекательны, правда, лишь в материальном отношении, а в духовном (если это понятие сейчас уместно в контексте рыночных реформ) все предложения в основном сводились к гастрольным шоу-программам типа «Новая русская поп-культура» — по ресторанам, клубам, зонам отдыха, для тех же бывших соотечественников. Женя — поначалу с улыбкой относившийся к подобным перспективам, — глядя на все то, что происходит на родине, постепенно стал серьезно задумываться над зарубежными проектами. В частности, интересны были итальянские и испанские предложения, и в последний год жизни брат часто поговаривал о возможности их реализации. Одной из основных причин нерешительности, сдерживавшей его пыл в отношении западных перспектив, была неопределенность положения инвалидов-родителей, одиноко старевших в неблизком городе Артемовске. Родительская проблема переплеталась и с неопределенностью моего состояния: я никак не мог выйти на материально-обеспеченный уровень жизни в столице и потому не был твердой опорой отцу и матери во все более ухудшавшихся условиях «перестроечной» жизни.