Он приписывал перемену тому, что Мари мучилась фальшью их положения. Счастье, отсчитываемое по капле и вынужденное скрывать себя под лохмотьями лжи, со временем превращается в муку. «Но ведь она сама не хочет нарушить молчания, — твердил он про себя. — Уверяет, что семья ни за что не признает нашего брака и возбудит против меня преследования. Да и дядюшка мой придерживается того же мнения. Уж не знаю, как нам тогда и быть».
— Что вас тревожит, любимая моя? — спросил Гуччо в третий день июня. — При каждой нашей встрече вы становитесь все печальнее. Чего вы боитесь? Вы же знаете, что я поселился здесь, дабы защитить вас от любой беды.
Под окошком буйно цвели вишни, щебетали птицы, жужжали осы. Мари обернулась и подняла на Гуччо мокрые от слез глаза.
— От того, что со мной случилось, мой любимый, даже вы не можете меня защитить, — произнесла она.
— Но что же произошло?
— Ничего, кроме того, что по милости божьей должно было произойти от вас, — кротко ответила Мари, потупив голову.
Гуччо не терпелось убедиться, правильно ли он понял ее слова.
— Ребенок? — прошептал он.
— Я боялась вам в том признаться. Боялась, что вы станете меня меньше любить.
Несколько секунд Гуччо сидел молча, он не смог произнести ни слова, ибо ни одно слово не шло ему на ум; затем он взял в ладони лицо Мари и, силой приподняв ее голову, заставил взглянуть себе в глаза.
Как у большинства людей, подверженных безумствам страсти, один глаз у Мари был чуть больше другого; этот почти незаметный недостаток, отнюдь не портивший ее прекрасное лицо, становился заметнее в минуту душевного волнения и придавал ей еще более трогательный вид.
— Разве вы не рады, Мари? — спросил Гуччо.
— О, конечно, рада, если вы тоже рады.
— Но, Мари, это же счастье, верх счастья! — воскликнул он. — Теперь наш брак должен быть оглашен. На сей раз ваше семейство вынуждено будет согласиться. Ребенок! Ребенок! Но это же чудо!
И он оглядел ее всю с головы до ног восхищенным взором, удивляясь, что с ним и с ней могла произойти, казалось бы, такая простая вещь. Он почувствовал себя настоящим мужчиной, он почувствовал себя очень сильным. Еще немного — и он высунулся бы из окошка и прокричал всему городку о своем счастье.
Что бы ни случалось с юным ломбардцем, он в каждом событии видел прежде всего светлые стороны и прекрасный повод для ликования. Он тайком обвенчался с девушкой из дворянского рода и теперь скоро будет отцом! Только назавтра он замечал, к каким печальным последствиям может привести столь обрадовавшее его вчера событие!
С нижнего этажа донесся голос служанки.
— Что же мне делать? Что мне делать? — произнесла Мари. — Я ни за что на свете не осмелюсь признаться матери.
— Тогда я сам ей все скажу, — ответил Гуччо.
— Подождите еще неделю.
Гуччо помог Мари сойти с узкой деревянной лестницы, поддерживая ее под руку на ступеньках, как будто она стала какой-то удивительно хрупкой, а он обязан оберегать каждый ее шаг.
— Но мне вовсе не трудно, — твердила Мари.
Он и сам почувствовал, что поведение его нелепо, и громко расхохотался счастливым смехом. Потом обнял ее, и они обменялись таким долгим поцелуем, что у Мари захватило дух.
— Мне пора идти, пора идти, — шептала она.
Но радость Гуччо передалась ей, и она почувствовала себя сильнее. Хотя ровно ничего не изменилось, Мари, однако, приободрилась, просто потому что Гуччо был теперь посвящен в ее тайну.
— Увидите, вот увидите, какая нас ждет прекрасная жизнь, — повторял он, провожая ее до садовой калитки.
Велико милосердие и мудрость того, кто препятствует человеку прозревать будущее, одновременно даруя ему сладость воспоминания и бодрящую силу надежды. Лишь у немногих людей хватило бы мужества заглянуть за эту завесу. Если бы двое наших супругов, если бы эти влюбленные знали, что им суждено увидеться еще один-единственный раз, и только через десять лет, они, быть может, в тот же миг лишили бы себя жизни.
Весь обратный путь, пролегавший среди лугов, усеянных золотыми купавками, среди цветущих яблонь, Мари пела. Ей захотелось непременно остановиться на берегу Модры и нарвать ирисов.
— Это для нашей часовни, — пояснила она.
— Поторопитесь, мадам, — умоляла служанка, — вам достанется.
Возвратясь в замок, Мари прошла прямо в свою спальню и вдруг почувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Посреди комнаты стояла мадам Элиабель и рассматривала платье, которое Мари нынче утром распустила в талии. Все туалеты Мари были разложены на постели, и каждая ведь была уширена в пояснице.
— Откуда ты с таким запозданием? — сухо спросила мадам Элиабель.
Мари выронила из рук ирисы и не произнесла ни слова.
— Можешь молчать, я и сама все узнаю, — продолжала мадам Элиабель. — Раздевайся!
— Матушка! — сдавленным голосом произнесла Мари.
— Раздевайся, слышишь, я же велела тебе раздеться! — крикнула мадам Элиабель.
— Ни за что, — отрезала Мари.
Ответом ей была звонкая пощечина.
— Будешь теперь слушаться? Покаешься в своем грехе?
— Я ни в чем не грешна, — с тем же яростным упорством ответила Мари.
