…Ночь была удивительно тихая. Со светлого неба сияла полная луна. Ни ветерка, ни шелеста. Тишина и сумасшедший запах персидской сирени. Татка сидела на подоконнике, уткнувшись подбородком в коленки, смотрела на луну. Ей казалось, что она чувствует лунный свет на лице, на руках, даже внутри, что она дышит лунным светом. Иногда она переводила взгляд на руки, они были бледно-бесцветными, а ногти голубоватыми, и она с удивлением думала, что никогда не видела своих рук в лунном свете. Она думала, что лицо ее тоже голубоватое и бесцветное, как у вампира, и о том, что хорошо быть вампиром: живешь своей жизнью, делаешь что хочешь, никого не боишься. Кусаешь и пьешь кровь. Она представила себе, как впивается зубами в шею Веры… почувствовала во рту солоноватый привкус крови и услышала треск жемчужного колье. От ненависти перехватило дыхание и тонко запищало в ушах. Она замотала головой, отгоняя видение. Черт с ней, пусть живет. Главное — вырваться отсюда. Теперь вся надежда на Шухера. Теперь только ждать и не думать о том, что он мог уехать из города, помереть, сменить адрес. Ждать и надеяться, что он получил письмо. Он всегда был славный малый, безобидный, он поможет, старая дружба не ржавеет. Славный и странный, не от мира сего, как говорил Визард. Визард… Улыбающееся лицо Визарда возникло в голубоватом свете луны, он кивнул, и Татка зачарованно кивнула в ответ.
— Привет! — сказал Визард. — Скучаешь?
— Ты где? — спросила Татка.
— Я везде. С возвращением. Долго ждать пришлось. Ты как?
— В порядке. Оклемалась. Написала Шухеру. Помнишь Шухера?
— Помню. Странный малый.
— Ага. Я ему написала, теперь жду. Уже три дня. Хочу найти маму. Сама не думала, что получится, адрес вдруг вспомнила и сбежала от этого… Володи, друга Веры.
— Муж?
— Нет, муж — Паша. Сейчас в больнице, после аварии. Уже девять месяцев в коме. Он был нормальный, не то что эти…
— Потом расскажешь.
— Расскажу. Ты меня помнишь?
— А ты меня?
— Помню, конечно. — Татке кажется, она слышит смешок. — Ты была красивая и безбашенная, учил тебя, учил, и все без толку. Ты очень изменилась?
— Не знаю. Наверное. Ты знаешь, где я была?
— Знаю. Плохо было?
— Плохо. Я два раза резала вены, думала, все, не могу больше. Откачали.
— Бедная. Сочувствую. Теперь все позади, нужно идти дальше.
— Ты на меня сердишься?
— Сначала сердился. Ты заплатила. Теперь уже нет. Я тоже виноват. Глупо получилось.
— Спасибо. Она хочет отправить меня назад. Тетя Тамара умерла, она меня ненавидела. И Верка ненавидит. Только отец меня любил. И мама… я не знаю, почему она ушла. Я найду ее, если успею.
— Найдешь. Ты сильная.
— Не очень. Ты не представляешь, что это такое. Целых семь лет! И ни разу никто не пришел. Никто. Даже ты.
— Я не мог. Забудь. Это прошлое. Сейчас надо думать о другом.
— Что мне делать?
— Быть осторожной. Смотреть и слушать. Что-нибудь подвернется.
— Я хочу спросить… ты ее любил?
— Я ее даже не помню. Так, попалась случайно. Я же говорю: глупо получилось. Знаешь, какие мы, мужики…
— Прости меня, ладно?
— Уже простил.
— Придешь еще?
— Приду. Жди.
— Я тебя люблю.
— Я тебя тоже люблю. Скоро утро, иди спать…
Он почувствовал свет через сомкнутые веки. Свет был красным. Между ним и светом была тонкая грань — подрагивающие веки. Он медлил, пытаясь осмыслить себя, повторяя: «Это я», воспринимая вдруг проявившиеся шумы окружающего мира и теплое пятно солнца на щеке. Лето, подумал он. Я проснулся. Шумит дерево. Капает кран. Пахнет крахмальной простыней. Где я? Кто я?
Он открыл глаза и не увидел ничего. Мгновенный укол страха — он ослеп! Чувство облегчения, испарина на лбу; белый потолок, нечего видеть, потому что там ничего нет. Пусто. Он повел взглядом и в белесом тумане увидел окно и зажмурился — свет резанул по глазам. Окно было открыто, шевелилась от сквознячка белая полупрозрачная занавеска. Он снова открыл глаза, осторожно, чуть-чуть, и стал смотреть, как она мерно колышется взад-вперед, словно дышит, как скребет едва слышно по полу. Живая, подумал он. Занавеска живая! За окном солнце и ветер. Лето. Шелестит дерево. Он скосил глаза и увидел металлический ящик с проводами и резиновыми трубками, в окошечке пробегала бесконечная ломаная линия; поднял взгляд и увидел капельницу. Больница!
Он облизал сухие губы, с трудом сглотнул, кашлянул, прислушиваясь к ощущениям. Кажется, слабая боль где-то в груди, слева… Сердце? Он вытащил из-под простыни руку, с трудом поднял, пытаясь рассмотреть. Рука была незнакомой: худые бледные пальцы, выпирающие узлы фаланг, синеватые ногти. Он потрогал лоб, щеки, губы…
