Дом семьи Мережко все еще торчит черной развалиной в кооперативе «Радуга»; участок выставлен на продажу. Та же участь постигла и дом в Еловице — его продают. Вера и Павел избавляются от прошлого и собираются начать новую жизнь. Павел освоился с обстановкой, хотя память к нему так и не вернулась. Вера перенесла две операции по пересадке кожи — на лице ее шрамы почти незаметны, носит парик и темные очки — ее глаза в результате травмы боятся солнечного света. Узнать ее можно с трудом; она располнела, носит черную одежду. Бизнес также в процессе реализации. Супруги проживают в небольшой двухкомнатной квартире в центре — это все, что осталось из недвижимости. Жизнь ведут замкнутую, скромную и тихую, все еще переживая трагедию. Вера часто бывает на кладбище, приносит цветы отцу, матери, сестре Татьяне и ее матери — Тарнавской Виктории Алексеевне.
Следствие по убийству Виктории Тарнавской вяло продолжается. Следствие по убийству Визарда открыто заново, ведет его майор Мельник.
…Все проходит. Так было написало на перстне мудреца. Все проходит, пройдет и это…
Монах так никуда и не поехал, чего не может себе простить, у него даже характер испортился. Он перестал получать удовольствие от жизни. Всегда получал, а теперь вдруг перестал. Даже ест без аппетита. О деле Мережко говорить отказывается. Добродеев знает, что он иногда бывает на могиле Татки, приносит цветы — восемь белых роз. Откуда ему это известно? Наткнулся однажды на Монаха у цветочной лавки, хотел бурно поприветствовать, да не решился, уж очень мрачная была у друга физиономия. Добродеева тут же осенило, что цветы для Татки. Так прямо и тюкнуло в сознании: «Для Татки». Недаром он был членом детективного клуба.
…Добродеев и Митрич переглядываются и вздыхают, а Монах молча жует фирмовые Митрича и молча запивает пивом. Без всякого удовольствия. Похоже, Клуб толстых и красивых переживает не лучшие времена. Дай бог, чтобы вовсе не развалился. Иногда Добродеев думает, что лучше бы Монах уехал куда подальше, что напрасно он его удерживал — пусть бы топал себе по тайге или горам с неподъемным рюкзаком, сидел ночью у костра и думал о смысле жизни. А потом засыпал сном младенца или праведника. Нельзя нарушать планиду и сбивать с пути, думал Добродеев, мучаясь чувством вины. И проклятое дело проклятой семьи Мережко… кто же знал, что все получится так нелепо, бездарно и трагично! Было у Добродеева чувство, что не уберегли они Татку. Она им доверилась, а они не уберегли. Чувство это было вполне иррациональным, он это прекрасно понимал, но ничего не мог с собой поделать — оно сидело внутри и царапало. И от Эрика нужно было держаться подальше. Не везет им с Эриком. Особенно Монаху. Иногда Добродеев задавал себе вопрос: что это было? Цунами, лавина, дьявольский смерч, космические
Так они и жили. Время идет, как всем известно, не стоит на месте. Вот и лето уже подходит к концу. Скоро осень, за окнами август, как пелось в одной старой песенке.
…Монах выпил кофе в уличном кафе, посидел за столиком под большим красным зонтиком. День перевалил за полдень, было тепло и безветренно, и сонная одурь была разлита в воздухе. Монах не спеша шагал по пешеходной улочке, утопавшей в осенних цветах, к центральному парку, где находилось еще одно любимое кафе — с видом на реку. Он любил сидеть там. Река сверкает на солнце, сияют пустые песчаные берега, пешеходный мост безлюден… осень! И легкая грусть, как паутинка бабьего лета. Монах был циником, ничему не удивлялся, знал человеческую натуру, но вдруг накатывало иногда на него состояние размягченной умиленности, некий романтизм и невнятная благодарность за избранность, и тогда он подолгу созерцал реку, облака и деревья. Избранность не в смысле дара или талантов, а в смысле, что допустили, избрали, впустили… спасибо! И теперь можно ходить, дышать, пить кофе… да все что угодно. Свободен! Живи и радуйся. Не обижай, не укради, не возжелай… и так дальше. Казалось, чего проще…
