— Не строй из себя целочку. Это сейчас не модно. Хорошая девочка должна отдать свое тело мальчику. Бутон превращается в розу, когда его смочат утренней росой. Раскрой для меня свой бутон, недотрога.
Ван Гог привстал на пальчики и попытался дотянуться до Маши. Стул качнулся и стал заваливаться вбок. Он уцепился за край шкафа, и тот рухнул с грохотом и звоном хрустальных осколков. Маша еще в полете успела схватиться за штору. Это смягчило приземление, но штора не выдержала ее тяжести и рухнула, погребя под кромешной тьмой и запахом пыли.
— Ха-ос, раз-ру-ше-ние, смерть, ха-ос, раз-ру-ше-ние, смерть! — кричал откуда-то сверху попугай.
Маша, выбравшись из-под шторы, видела, как Ван Гог встал, пиная ногами обломки шкафа, и, расправив окровавленную грудь, направился в тот угол, где затаилась она.
— Теперь ты не уйдешь от меня, маленькая баядерка! — рявкнул он. — Кровь за кровь.
Устинья всю ночь смотрела на спящего юношу и, невольно переместившись мыслями в далекие дни юности, узнавала и не узнавала в нем черты Анджея. Подчас ей вдруг начинало казаться, что он очень похож на Лемешева, хотя думать так, знала она, было чистейшим абсурдом. Под утро она тихо вышла на кухню и увидела чету Лемешевых, безмолвно сидевших друг против друга за столом.
— Спит? — спросила шепотом Амалия Альбертовна. — С ним все в порядке?
— С ним все в порядке, — ответила Устинья, присаживаясь на табуретку. — Несколько раз переворачивался с боку на бок. И пульс у него в норме.
— Маша говорит, его усыпила какая-то цыганка, ворвавшаяся в квартиру. Но это случилось трое суток назад. Что с ним произошло до этого? Если он жил весь этот месяц в Москве, почему не мог сообщить нам, что у него все в порядке? — рассуждал Лемешев. — Быть может, у него какие-то нарушения психики? Думаю, мы должны показать его хорошему специалисту и…
— Если он захочет, — сказала Устинья. — Мы не имеем права заставлять его силой.
— Но если он болен и…
— Надеюсь, все обойдется. Я смотрела на его лицо — у психически больных людей не бывает такого выражения лица, поверьте мне. Я, как-никак, в прошлом медик. Дайте ему прийти в себя и…
— Но как вы докажете, что он ваш сын? — спросила Амалия Альбертовна. — У вас есть соответствующие документы и…
— Я не собираюсь это доказывать, успокойтесь, — перебила ее Устинья. — Было бы в высшей степени глупо вырывать Яна из той среды, где он провел, можно сказать, всю жизнь. Быть может, я даже не стану говорить ему, что я…
— Нет, мы должны сказать ему все как есть, — возразил Лемешев. — Иван уже взрослый человек и сам обязан решать свою судьбу. Мы до сих пор не говорили ему о том, что он нам не родной сын только потому, что в этом не было никакой необходимости.
— Понимаю… — Устинья тяжко вздохнула. — Я плохая мать. Я должна была искать его, расспрашивать людей. А я вместо этого сидела сложа руки и ждала вести от… мужа.
— Он, кажется, еще ничего не знает, иначе бы… Он приезжал и забрал вашу дочь. Надеюсь, она ему все расскажет. Меня одно смущает… — Лемешев смотрел на свои небольшие короткопалые ладони, лежавшие на столе. — Иван почти не говорил по-русски, когда мы взяли его из приюта. Зато знал польский язык. Здесь явно какая-то неувязка — насколько мне известно вы, Марья Сергеевна, стопроцентно русская женщина, да и ваш муж…
— Это мой второй муж, — тихо сказала Устинья. — Отец Яна был чистокровным поляком. Моя мать тоже полька.
— Вот оно что… — задумчиво проговорил Лемешев. — А ваш первый муж жив?
— Он утонул. Много лет назад. Вскоре после войны.
— Извините за настойчивость, но у меня в связи с этим возникает еще один вопрос. — Лемешев прищурил глаза и внимательно посмотрел на Устинью. — Ваша дочь, как я понял, случайно увидела в окне Ивана. В многомиллионной с тысячами окон Москве она вдруг увидела его в одном из них. Вам не кажется это странным?
— Моя дочь живет поблизости. Она часто ходит этим переулком.
— Допустим. Но где хозяева этой квартиры? Что произошло с ними?
— Сама не знаю. И мне это очень не нравится, — едва слышно прошептала Устинья.
Иван проснулся и увидел женщину, сидевшую в старом кресле возле окна. Восходящее солнце резко высвечивало крупные правильные черты ее лица. Иван обвел ничего не понимающим взглядом комнату, непроизвольно повернул голову влево — там обычно лежала Маша, — увидел пустую подушку и громко простонал.
Устинья вскочила и бросилась к кровати.
— Что с тобой?
— Где она? Почему ее нет со мной? — спросил Иван.
— Кого, родной? Я сейчас позову твоих… родителей.
— Не надо. Позовите ее. Я хочу видеть ее.
— Но она… Ее нет дома.
— Она не вернулась с работы? Значит, с ней что-то случилось.
Иван резко вскочил и, схватившись за голову, громко вскрикнул.
— Что с тобой, мой хороший?
— Голова… — прошептал он, падая на подушку. — Очень болит голова. Дайте пожалуйста таблетку, и я пойду ее искать.
Устинья бросилась на кухню за водой — анальгин, слава Богу, оказался в кармане ее брюк. Лемешевых уже не было. «Ушли, наверное, — думала она, возвращаясь в спальню со стаканом воды. — Это хорошо, что они ушли…»
