– Школа в Зонненштадте одна на весь дистрикт. Спасибо нашему коменданту, герру Штаубе – это была его идея возродить в городе ландшуле для детей поселенцев. Правда, не все дети ходят в школу, большинству не до учебы. А я в этой школе единственный учитель, – сказал Лукошин. – Преподаю математику, рисование, немецкий язык, основы русского и истории Рейха. В основном математику. Цифры и функции никак не связаны с политикой, поэтому власти Рейха одобряют такую программу для детей поселенцев.
– И немецкий?
– Основной предмет. Однако для сдачи экзамена на гражданство его надо знать в совершенстве. Не всем даны способности к языку. Мне вот дойч не дается. В общем, язык я знаю, но некоторые тонкости от меня ускользают. Потому я не могу получить статус гражданина. Два раза проваливал экзамен. Судя по тому, что вы гражданин, немецкий вы знаете лучше меня. Чему же вас научить?
– Истории, – ответил за меня Тога. – Мы с другом кое-чего не понимаем.
– Вы ведь не местные, – сказал Лукошин. – Я вас раньше не видел в городе.
– Да, мы пришли сюда только сегодня. Это плохо?
– И пришли издалека, – интуитивно определил Лукошин. – Вы очень не похожи на всех, кого я знаю.
– Это хорошо или плохо?
– Это необычно. Какие у вас планы?
– Собираемся найти место для ночлега. Мне говорили про гостиницу «Оплот свободы», но Тогу… то есть Антона туда могут не пустить. Можете нам помочь?
– Конечно. Я живу тут неподалеку. Квартирка у меня маленькая, но два тюфяка я найду. И клопов у меня нет.
– Принимаем, Тога? – Я посмотрел на своего казанского друга.
– Человек приглашает, отказываться невежливо, – ответил Тога. Выглядел он очень уставшим.
– Принято, – я протянул Лукошину руку, и на этот раз он ее пожал. – Идемте. Думаю, нам есть о чем поговорить.
– Тогда поспешим, – сказал Лукошин. – Скоро станет темно, и оставаться на улице будет опасно.
– А это еще почему?
– Нет, вы определенно с Луны свалились! – печально улыбнулся учитель и покачал головой. – Идемте, постараюсь вам все объяснить. Если, конечно, вы захотите меня выслушать.
Не, это не фича. Это конкретная лажа
Квартира учителя Лукошина находилась на первом этаже полуразрушенного дома в двух минутах ходьбы от школы. Две комнаты – гостиная и спальня-кабинет. Обстановка самая спартанская: в гостиной самодельный стол и ящики вместо стульев, в спальне еще один стол с ящиком и две узкие тахты, сколоченные из неструганных досок, да еще печка-буржуйка. Но зато была полка с книгами. Я невольно взял одну из них в руки. «Опыты» Монтеня, первый том. Странно было видеть такую книгу в этом убогом и страшном мире.
– Любите Монтеня? – спросил я.
– Люблю. Эти книги я нашел в руинах городской библиотеки. Все, которые уцелели. Целую неделю рылся в обломках, однажды чуть под завалом не погиб. – Лукошин смотрел на меня с удивленным интересом. – Вы читали Монтеня?
– Конечно. – Я раскрыл книгу, пролистал несколько страниц. – Вот, замечательные слова: «Хорошие качества не воспитаны во мне ни законом, ни наставлением, ни путем какого-нибудь другого обучения. Мне присуща естественная доброта, в которой немного силы, но нет ничего искусственного. И по природе своей и по велению разума я жестоко ненавижу жестокость, наихудший из пороков». Отлично сказано, верно?
– Глава «О жестокости». Все верно сказано, не спорю. Но посмотрите год издания книги.
– Тысяча девятьсот тридцать девятый, издательство «Наука». Старая книжка.
– С тех пор книги Монтеня вряд ли печатали хоть еще раз. Война и мудрость несовместимые вещи.
– О какой войне вы говорите?
– Вы странный человек, гражданин. Не знаете самых простых вещей. Или вам угодно разыгрывать меня?
– Зовите меня Алексеем. Или Лехой. И не зовите гражданином, сразу чувствую себя под следствием. Я вас не разыгрываю. Я действительно не знаю, что случилось с вашим миром.
– С нашим миром? А разве вы…
– Скажите, Лукошин, у вас крепкие нервы?
– Достаточно крепкие. А в чем дело?
– Думаю, я должен вам кое-что рассказать. А вы сделаете некоторые выводы. Надеюсь, правильные. И тогда сами решите, стоит ли нам рассказать о новейшей истории вашего мира. Согласны?
– Вы пугаете меня, Алексей.
– Я сам испуган. То, что я вижу вокруг себя… – Тут я замолчал: мой взгляд упал на небольшой рисунок в рамке рядом с книгами. – Это вы рисовали?
– Да.
– Какое удивительно красивое лицо! Можно я возьму в руки?
– Конечно.
Я взял рамку с рисунком, подошел к горевшей на столе керосиновой лампе.
– Это ваша жена? – спросил я.
– Моя дочь.
– Послушайте, да вы просто мастер. Какие глаза!
– Это всего лишь рисунок, – с улыбкой сказал учитель. – И Кис он не нравится. Она говорит, что на моем рисунке выглядит больной.
– Кис?
– Это прозвище моей дочери. Ее все так зовут еще со школы. Однажды я рассказал ей, что это было ее первое слово. Ей тогда было месяцев девять. Она увидела кошку и сказала «Кис!». Дочка рассказала об этом одноклассникам, ну, они и начали звать ее Кис. А вообще-то ее зовут Алина.
– У вас очень красивая дочь.
