— Растяпа… — недовольно пробормотал Валерий, охватывая руками склоненную к коленям голову. — Набрал капитан помощников.
Серовол доложил командованию отряда о появлении «сиамских близнецов» и возвращении Ореста Чернецкого. После горячего обсуждения было решено согласиться с предложением начальника разведки и в течение ближайших дней никаким особым испытаниям «близнецов» не подвергать, а ограничиться лишь тщательным наблюдением за ними. Известие о возвращении Чернецкого и действительной причине его отлучки из отряда вызвало нескрываемую радость у всех. Даже Высоцкий, разрабатывавший свою версию о причинах исчезновения бойца, охотно с нею распрощался.
— Сдаюсь! заявил он, шутливо поднимая руки вверх. — Это тот случай, когда приятно быть побежденным.
Но Чернецкий самым возмутительным образом нарушил дисциплину и должен быть наказан. Такую партизанщину нужно пресекать.
— Да, но ведь недаром говорится — победителей не судят, — засмеялся комиссар.
Бородач долго осматривал привезенные Чернецким документы, оружие, личные вещи убитых полицаев и гитлеровца, хмыкал, качал головой и наконец спросил у начальника разведки:
— Считаешь, дело ясное?
— Ясное, Василий Семенович.
— Ну, тогда зови его.
Через минуту Чернецкий вслед за капитаном вошел в хату и с виноватым видом остановился у порога.
— Подойди ко мне, казак, — поманил его пальцем Бородач.
Боец оглянулся на начальника разведки, как бы прося о заступничестве, и, стиснув зубы, решительно подошел к командиру. Бородач не спеша взял его обеими руками за уши и основательно потрепал их.
— Это, орел, за нарушение дисциплины. В следующий раз за такие художества отдадим под суд. А это за смекалку, отвагу и ловкость.
Командир отряда обнял Чернецкого, поцеловал его в щеку.
— Молодец! Иди отдыхай!
Боец понял,7 что большего наказания ему не будет, и, счастливый, с пунцовыми ушами, с выступившими от боли слезами на глазах пулей вылетел из штабной хаты.
Бородач повернулся к начальнику разведки.
— А как же все‑таки с ответом на главный вопрос: кто тот, что работал на Гильдебрандта, и каким способом он переправлял свои донесения? Ты нам это когда‑нибудь объяснишь?
— Не теряю надежды.
— Надежды юношей питают…
— Знаю. Но ведь это же, Василий Семенович, словно иголку в стоге сена искать. Легко?
В сенях, где находился часовой, послышался шум, перебранка, и в хату вскочил запыхавшийся Юра Коломиец. Закрыв двери поплотней и оглядевшись, он торопливо подошел к Сероволу и зашептал ему что‑то на ухо.
— Тайны секретной службы… — шутливо прокомментировал происходящее Колесник.
Серовол выслушал своего помощника и отшатнулся от него. Сердито, почти гневно спросил:
— Он пьян?
— Нет, — ответил Юра. — Он психует. Говорит, если не приведешь капитана, — застрелюсь.
— Капитан, может быть, вы все‑таки объясните… — ядовито начал Высоцкий.
— Товарищи, — встревоженный Серовол обвел взглядом командиров. — Москалев заявил, что он был заслан в наш отряд как немецкий шпион.
Все точно окаменели, и на несколько секунд наступила та полная тишина, какая бывает после разрыва бомбы. Бородач первым пришел в себя, не поверил, разозлился.
— Ерунда! Мы начинаем подозревать самых лучших бойцов отряда. Домбровский… Чернецкий… Сейчас дошла очередь до Москалева. Да он радистку спас, от позора нас всех избавил… Комиссар, прошу тебя, пойди сам, разберись.
Москалев сидел в прежней позе ― сгорбившись, охватив голову руками. Увидев Колесника и Серовола, он поднялся на ноги и принял стойку «смирно». Кожа у его глаз покраснела, он смотрел на командиров тоскливо, точно обреченный.
Колесник подошел, легонько потрепал рукой по плечу бойца.
— Как дела, Москалев?
— Нехорошие мои дела, товарищ комиссар.
— Садись, потолкуем. Как себя чувствуешь?
— Вы насчет моей психики сомневаетесь? — догадался Москалев. — Нет, я нахожусь в здравом уме и твердой памяти, отвечаю за свои слова. То, что я сказал Художнику, — правда.
Колеснику не хотелось верить, он засмеялся.
— А ты сегодня не хватил самогонки?
— Нет, трезвый. Еще раз говорю и могу письменно подтвердить: я окончил немецкую разведывательную школу под Ковелем и был послан в ваш отряд в ноябре прошлого года, а точнее — семнадцатого ноября.
Лицо Колесника как‑то сразу постарело, на нем появилось выражение гадливости и тоски ― комиссар понял, что Москалев говорит правду.
— Ну что ж, рассказывай, раз такое дело, — сказал комиссар огорченно и начал сворачивать сигарету.
— А мне больше нечего рассказывать, — пожал плечами Москалев, — я вам все сказал.
— Подожди, подожди, — Серовол сердито усмехнулся. — Если ты шпион, тебе есть о чем рассказать. Например, каким видом связи ты пользовался? В частности, как было передано донесение, что мы собираемся напасть на Кружно?
Москалев отрицательно покачал головой.
— Этого не было. Я никаких донесений не посылал.
— А что ты делал?
— В отряде? То, что и другие бойцы — выполнял задания, воевал.
— А что ты делал как шпион?
— Ничего! — Валерий прижал руки к груди. — Клянусь, товарищи. Я воевал, старался. Все могут подтвердить.
