Вероятно, так и было, подумал Максим. Мотыга – дискретное орудие, ее труд разбит на короткие импульсы, однако именно она проложила путь непрерывному действию, образовав сплошное и плоское пространство. Его называют изоморфным, то есть одинаковым в каждой своей точке. Одинаковость или отсутствие формы как раз то, что снимает преграды перед потоком энергии. Она легко течет без остановки. Ведь всякая форма требует к себе внимания, цепляет. Физики говорят – сопротивление. Чем оно больше, тем слабее поток. Изоляторы состоят из неметаллов, это формы. А поле – проводник. Он тряхнул головой, пытаясь избавиться от ассоциаций, погружавших в сон механических мыслей. Речь шла о плуге. Он был настоящей энергомашиной. Совсем не то, что кетмень с человеком в качестве двигателя. Тот ходил вокруг да около, окучивая растения. Каждый новый взмах и удар, надвиг почвы к корням, поворот корпуса, смена позиции – все это были отдельные движения. Перерывы между ними обкрадывали поток. Да и кто, кроме человека, мог водить его по ухабам формы. Но человек слаб, даже мужчина, мускулистый и жилистый, с позвоночником, прорезающим спину, как глубокий арык глину. Животное могло, ведь формы больше не было. Оно медленно и бездумно переступало по полю. Одинаковая везде земля, разрываемая плугом, не требовала мысли, надо было лишь выдерживать направление, заключавшее мысль. Работник плуга как раз это и делал.
– Ты говоришь о рождении, – обратился Максим к Фаю.
– Все приходит через другое, не от себя. Вещь от вещи, человек от людей, те от Бога.
– Плуг от кетменя, – добавил Максим.
– Понятно, что от него, но как?
Максим знал: только античный бог выходит весь сразу из театральной машины. Все остальное надо ждать. Фай стал объяснять:
– Возьми человека или животное, не важно. С чего они начинаются? С клетки, – ответил он сам себе.
Максим усмехнулся: Фай был немножко наивен.
– Но это одна сторона, – продолжал тот.
– Какая же вторая?
– То-то и оно, какая. Клетка ведь начало жизни.
– Ну!
– Она самое простое, что может быть.
Максим был заинтригован. Обычно Фай больше слушал, чем говорил, по бережливости речи, которой был научен дома.
– Простое прививается к простому, они находят друг друга. Сложное его оттолкнет.
Максим все еще не понимал.
– Что самое простое в человеке? – спросил Фай, показывая глазами на низ своего живота.
– Ах вот ты о чем, – дошло наконец до Максима. – Ты считаешь, это зависит от места?
– От строения, – поправил Фай.
– Разве человек не равен самому себе во всем, из чего состоит?
– Голову с ногами не путай!
– Попробуй пожить без ног!
– Живут! Нельзя вырастить клетку будущего человека в желудке или сердце.
– Греки извели Афину из головы Зевса.
– Чтобы подчеркнуть ее ум, – возразил Фай. – Любое тело чем дальше от начала, тем сложней. Желудок дает тепло, в сердце рождается чувство, в голове мысли. Дети приходят не сверху, а снизу. Они должны повторить весь путь, чтобы стать людьми.
– Пройденный человеком?
– Одного человека мало. Раз он от земли, должен повторить землю, иначе не будет к ней привязан.
– Может быть, греческие боги все-таки из головы, раз живут на небе.
– Сказки. Я так думаю. Кетмень по форме трапеция. Земля мягкая, можно рыхлить одним углом как плугом, другой не нужен, вот тебе и сошник. Вместо грядки борозда. Сначала тянули руками, потом впрягли животное. Чтобы родиться, надо войти в семя того, чем станешь. Мы спускаемся вниз, – Фай опять показал взглядом, куда следует спускаться, – вниз за своими детьми, берем их на руки и вместе с ними поднимаемся вверх.
– До головы?
– Да, только не нашей с тобой, а их собственной. Она выше.
– Как плуг выше кетменя?
– Нет, между ними было много рождений, десять или сто, никто не знает. Во сне мы спускаемся за собой, – сказал вдруг Фай.
Это прозвучало как эхо в лесу. Оба слушали его некоторое время.
– В детстве после сна долго не понимал, где я, – проговорил Максим. – Все было похоже на новое рождение. Теперь уже просто засыпаю ночью и встаю утром.
– Да, с годами проходит, – вздохнул Фай. – У меня был хлопок. Во время сбора ни одной мысли в голове. Тело работало, душа спала. А ведь ночью в постели она что-то делает. Я понял, что застреваю между утром и вечером. Время измеряется движением. Оно короткое, их много, вот коробочка, вот, вот. Время становится очень мелким. Песчинки видишь, песок нет.
– Светлое будущее – песок?
– В пустыне видишь барханы. Мертвый песок не задевает зрения. Барханы сегодня здесь, завтра там.
