– Получается, что война, производство и мир вставлены друг в друга, отдельно не существуя?
– Так все выглядит сверху, но звеньев больше, сколько – не сосчитать. Война, пожалуй, самое простое дело, хотя нет ничего труднее. Производство уже очень растянуто и пускает ветви. Тяжелое – из сплошного металла, вздымает молот. Здесь голос будущей войны учат подражать грому. За ним идет более искусное и легкое звено. Легкое по весу, но мысли вложено больше, работа аккуратнее, дальше еще легче, ветви тоньше и раскидистее, другой металл.
– Ну-ка, ну-ка, скажи какой?
– Не чугун и сталь, а цинк, олово, алюминий.
– Не такие уж и легкие, кроме алюминия. У тебя цепь сходит на нет.
– Возьмем боевой корабль – бронирующие листы или якорь – одно, а провода на катушках из меди, те же приборы – совсем немного. Кончается производство, отдельно от него действует экономика. Та почти вся вдвинута в область мира.
– То есть чем занимается?
– Выслушивает население вплоть до каждого человека. Тебе, положим, ботинки? Пожалуйста, вот обувная фабрика. А мне галоши – тогда «Скороход», рубашки, платья, все, что угодно.
– Так это гражданские отрасли. Экономикой называется все хозяйство в целом.
– Я для себя, чтобы не путаться. А как точно, не знаю. Пусть гражданские. Они выпускают предметы или вещи. Это самое сложное, хотя разобраться, нет ничего легче вещей, потому что они скорее форма. Материалу немного, но весь он из разных поверхностей и линий.
– Производство не формы?
– Нет. Среднетяжелое – вырабатывает изделия, а тяжелое – не знаю, что и сказать, какие-нибудь образцы военной и иной спецтехники.
– Почему гражданское производство сложное?
– Оно выдувает формы, те должны быть разными, каждое уклоняется в свою сторону – размер, цвет, материал по вкусу покупателя.
– Выдувает?
– Я их сравниваю со звуками трубы или флейты. Звук – всего лишь воздух, а вместе – мелодия. Праздничная толпа разноцветна и переливается, как песня оркестра. В развитой экономике все отделы нарезаны подробно и тонко. Расстояние между окаймляющими концами велико. У нас они смещены в сторону металла и энергии. Война, как большой магнит, притягивает их к себе. Легких отраслей мало, поэтому их голос груб, звуки слетают хриплые. Я думаю, если собрать всю одежду, разделив ее на число отдельных вещей, которые мы носим, вес будет намного выше трофейных. Там разнообразие отделки, утончение, здесь стеганые куртки, ватные пальто, ушанки, валенки, все тяжелое. Наша победа и в этом тоже. Почти все гражданское стало военным. Немцы возглавили Европу в походе на Россию, вместе воевать дешевле. Но она же их и расслабила. Первыми под Сталинградом дрогнули итальянцы, да и румыны были не ахти какие солдаты.
Костя оживился:
– Румын я видел. Их называли цыганами. Вояки из них никудышные. Поменять, утащить чужое – на это ума хватало.
Миша рассказывал, что Костя долгое время жил далеко на юге. Его отправили на лето к родне со стороны отца. Вернуться не смог из-за того, что обратная дорога была перерезана.
– Но все равно, хоть и цыгане, – продолжал Костя, – а люди живые. Немцы механические, холодные. Я их боялся, как будто свалились из преисподней. Там их и скроили в виде людей. Жил с дедом. Боев не было. Наши заняли станицу, но стояли недолго и ушли в степь. После приехали они.
– Приехали? – переспросил Максим.
– Пешком никогда не ходили. Наш дом отдали офицеру. Его машина всегда стояла во дворе. Машина и мотоцикл. Потом появились румыны. Их называли цыганами. Залезли в кладовую и утащили мед – дед держал пасеку Офицер вернулся с работы, он ему пожаловался. Тот повесил на воротах охранный лист. И все равно пришли, но уже немцы, – двое солдат с автоматами. Видно, кто-то из своих донес. Искали мед, а дед после того раза спрятал. В стеклянных банках стояло топленое масло. Сунули туда пальцы, облизали – не мед, он ведь похож на масло, но вкусно. Подхватили и за ворота. Дед догонять, я за ним. Вижу, неладно получается, за руку схватил. «Ложись!» – как заору, и вовремя. Один сорвал с себя автомат и повел с разворота очередью. Я его тогда спас. Еще помню, с самолета сбросили бомбу – не разорвалась. Большая и толстая, как свинья. Другая упала на задах. Дом устоял – кирпичный, а крышу сдвинуло. В яму от взрыва натекла вода. Дед поставил забор от детей.
– Какие дети?
– Станичные. Там глубина – с руками. Он потом обнес ее валом от выброшенной земли, добавил воды из колодца и напустил рыб.
Костя помолчал, вспоминая.
– Потом пришли наши.
– Опять пришли? – перебил Максим.
– Что значит опять? В тот раз они отступали.
– Нет, пешком, как тогда, или на машинах?
– Машин было полно и всякой техники. Без нее какое ж наступление. Без нее солдату… – Костя подумал и добавил: – Как машинисту без паровоза. – Он вспомнил своего отца, который работал сцепщиком на железной дороге.
– Паровоз – это слишком, – сказал Максим.
– Почему?
– Он принадлежит миру и потому крупнее войны.
– Он же связывает их.
– Связывать – одно, принадлежать – другое. Можно сравнить токаря с пулеметчиком, – продолжал он. – Станок больше пулемета.
– Но меньше пушки, – возразил Костя.
