Надо маму куда-то везти. Надвигается вечер, и хочется ощупать предметы, оставшиеся во дворе: оградку, фонтан, тополя – ощупать, пока они не провалились в неслышную воронку ночи. Похороны бабушки вроде бы завершились. Хорошо, что в этот раз мои бумажные дела – хотел сказать «подоспели», но в этом-то и идиотизм, что подоспели! С бабушкой я попрощаться не успею. Я ничего важного пока что в жизни не успеваю.
Опять меня не было года четыре.
– Надо как-то повидаться – говорил кто-то.
Клянусь, если бы это были тополя, я бы радовался, как в детстве – подарку.
Но это – друзья детства, нацепившие на себя проворно, как подводники, невидимый комбинезон века.
– Ну, пока.
И ныряют в машину, как в люк, и исчезают в глубине двора – одна воронка, и кипящая вода вокруг.
Ушли на погружение, на пять метров глубины. Глубина называется: ночь.
Машина сверкнула. Белилами вымазала глаза.
На номере: АНХ.
– АНХ – символ Вечной жизни.
– В смысле?
– У египтян. Ну, вспомни: петля, а под ней крест.
– Вам бы к батюшке Иосифу. Он под Тосно, в Артемиксах. Вы бы послушали, как он бесов отчитывает. Как нашкодивших. Мне невестка… у меня невестка набожная Наташа… говорила: такого можно наслушаться…
И неверие в голосе, и зачарованность, и любопытство – точь-в-точь, как у моей бабушки.
Дождь – проливенный.
«Бог ты мой! Ведь все как было… Вот здесь ветер гулял. Здесь мальчишки, прицепив веревку за паникадило – это, знаешь, Боже, у нас такая большая люстра – раскачивались.»
– А потом священник помер, отец Стефан. От инсульта. В алтаре с ним случился. У нас тогда было восемь градусов, прости Господи.
«Ты слышишь, Господи, прости ты нас…»
– Священники причащались, так губы к чаше примерзали.
У входа таз серый, дачный, с латунным кранчиком – и мама с дочкой в плаще:
– А вода у вас освященная?
Служительница им:
– Когда нет, вот у нас табличка – и протянула мне или им табличку – кому, не знаю:
«Святая вода кончилась».
– А то приходят, бывает, руки по локоть в таз! Но я знаю, что осуждать нельзя, плохо – это осуждать. Не судите….
– И не судимы… – вольно и невольно отвечаю я.
Женщины смотрят еще растерянно – это значит, что еще весна не пришла в мир. Хотя кругом август. Смотрят на меня смутно.
У женщин взгляды еще пока беззащитны. Смотрят на меня и мельком выискивают у меня в глазах как будто землю для опоры. В данном случае подходит пятый троллейбус. Пройдет года три – и она вырастит без моей помощи… сына.
Троллейбусные провода оставили мокрый чернильный след в воздухе. Всего-навсего размазанная по щеке тушь – от слез.
Троллейбус чмокает проспект в мокрую щеку. На углу Пятой Советской старый заброшенный канцелярский дом – из разряда сберкасс – хотя ближайшая сберкасса аж через две Советских. На углу одной из них мужчина в шляпе и красных носках пытается встать, но безуспешно.
У Технологического Института мама мне сказала:
– Найди рубль, дай бабушке. Я дал. – Я люблю таким подавать, – мама говорит так, будто укутывается в шарф. – ОНИ НАСТОЯЩИЕ. – Стоит такая чистая, аккуратненькая.
И вот опять – сон поворачивается на оси, сон воспоминания – мы пришли в Троицкий собор. В будущем приделе Св. Марии Магдалины позолота на иконах такая свежая, будто здесь прошел дождь и позолотил деревянную листву.
– А когда здесь еще начинали служить, голуби влетали. До алтаря, – говорит женщина с пожилым от забот лицом. – Все было нараспашку.
ВЫЕЗД НАДОЛГО
I mean it must be high or low.
They have their exits and their entrances.
Обычно мы запоминаем какое-то место в городе, угол, который полюбится позже и будет в памяти всплывать без самовнушения, или подъезд, потому что либо возле целовались, либо же получили по морде. По морде я получил на Ковенском, у дома номер 6. Все остальные места в Питере я вспоминаю по принципу, целовался я здесь или нет, или, в крайнем случае, кого куда из девушек провожал, и на каком углу хотел поцеловать и не получилось. Не целовался я в Некрасовском садике и на Финбане, да много еще есть мест… Кстати, по морде чуть не получили мы все строем на углу Чайковского и Потемкинской. Там я тоже не целовался, зато приходил туда и уходил оттуда с друзьями. Или один. Ну, конечно, это совсем другой, совсем другой адрес… Троллейбусы пороли горячку еще потом столько лет, останавливаясь напротив у решетки Таврического сада, чего дедушка уже из окна никак не мог видеть. Разве только другим небесным способом…
Белая краска
Рассказ не про нас
Он лучше слушает ее с перехваченным горлом.
