— Вестимо. Тут как было дело? Я проснулся, когда уже темнело, хотел включить свет, но тут лампочка в абажуре гикнулась. А у меня запасные лампочки и прочий инструмент хранятся здесь, вот в этой тумбочке, ну я и постучал к Харитону Иринеевичу, чтобы лампочку взять. Он не открывал, ну, думаю, отдыхает с гостьей, спит, значит, после примирения и любовных утех со своей маромойкой…
Николай схватил Дагбаева за горло, прервав его вдохновленную речь, отчего у того полезли на лоб глаза и он, весь извиваясь, попытался отодрать руку Николая от своей коричневой, тонкой и подвижной, словно обрубок гадюки, шеи. Николай вовремя опомнился и сам отпустил Дагбаева.
— Извините, Степан, не сдержался…
Дагбаев откашливался, из его глаз текли мутные слезы. Наконец, окончательно придя в себя, он заговорил сразу подсевшим, злым голосом:
— Идиот, вы чуть не задушили меня! У вас не руки, а стальные клещи какие-то! Это вам дорого обойдется!
— А вы зарубите себе на носу — моя жена не из тех, кто может запросто запрыгнуть в кровать к кому ни попадя!
— Ничего вам больше не скажу!
— Ладно-ладно, вот вам на беленькую — полечитесь, — Николай достал из кошелька пять рублей и протянул их Дагбаеву, который лишь криво усмехнулся, но деньги брать не стал.
— Вы что себе думаете, за какую-то паршивую пятерку откупиться от рукоприкладства? Мне теперь в больницу надо. Дайте сотню.
Николай снова расстегнул кошелек и выгреб оттуда все деньги. Набралось сорок четыре рубля.
— Это все, что у меня есть, мелочь только на транспорт оставил…
Дагбаев, ожидавший больше денег, разочарованно вздохнул, но деньги взял и сказал:
— Ладно, давайте, что есть, остальное потом принесете.
Спрятав деньги в нагрудный карман рубашки, он заговорил подобревшим голосом:
— Я же не говорил, что ваша жена легла к Федотову в кровать, я просто рассказываю вам ход своих мыслей.
— Это мы уже проехали, — недовольно поморщился Николай. — Что было дальше?
— Короче, не достучался я, толкнул дверь, она и открылась. Смотрю — в комнате все перевернуто, а Федотов на полу лежит в луже крови…
— Они что же — дрались тут что ли?
— Этого я не знаю, говорю же вам — спал. Только вряд ли женщина могла с ним драться, он какие-то жуткие приемы знает.
— Откуда вам известно?
— Видел, как он по утрам во дворе тренировался, березу голыми руками колошматил. Сами можете потом посмотреть — там с нее вся кора пооблетела и все ветки снизу, словно топором обрубленные.
— Это все что вы можете мне рассказать?
— Все. Пока все.
— И за это я отвалил вам столько денег?
Дагбаев завел глаза к небу:
— Ну, может, я еще что-нибудь потом вспомню, — игриво проговорил он. — Если сильно постараюсь.
— Да уж постарайтесь! Сколько вам еще надо денег, чтобы вы вспомнили все? Сделал Николай ударение на последнем слове.
— Оставьте мне свой телефон, если что — я вам позвоню, — уклончиво ответил Дагбаев.
Николай вынул из внутреннего кармана пиджака блокнот с авторучкой, вырвал из него листок и, записав на нем номер своего домашнего телефона, вручил Дагбаеву.
— Только быстрей вспоминайте, Степан, а то ваша помощь может и не понадобиться, — со значением сказал Николай.
— Я понял, — явно повеселев, ответил Дагбаев. — Ну, а если мы несколько конфет на закусь возьмем, ничего нам милиция не сделает? Как вы полагаете?
Он запустил руку в вазу и вытянул оттуда большую их горсть.
— Угощайтесь, — протянул Дагбаев две или три конфеты Николаю.
Тот, оглядывая в последний раз комнату и стараясь напоследок запомнить все детали, машинально положил конфеты в карман. Потом, попрощавшись с хозяином, покинул барак и отправился на остановку транспорта, находившуюся от этого места примерно в километре пути.
Когда Николай вернулся домой, то еще из-за неотпертой двери своей квартиры услышал настойчивую трель телефонного звонка, но к аппарату он все же не успел — звонки прекратились. Николай предположил, что звонил Дагбаев и, пополнив кошелек деньгами до приятной пухлости, присел рядом с телефоном, нетерпеливо ожидая нового звонка — сам позвонить Дагбаеву он не мог, у того не было телефона.
Сунув руку в карман пиджака, чтобы достать сигареты, он наткнулся на лежавшие там шоколадные конфеты и вытащил их, дабы они не таяли бестолку в тепле — есть их Николай, все равно, не собирался — став взрослым, он, почему-то, разлюбил сладкое и конфеты, в том числе. Не так, чтобы он не ел их совсем, нет, он пользовал их, но к случаю — с чаем, например. Но Николай не разлюбил фантики! Да-да у этого большого и мужественного парня была одно тайное увлечение, о котором знали лишь близкие ему люди, но которое он стеснялся открыть кому-либо постороннему.
