Теперь повели на полог Веньку. Он застыл и окоченел, но, ступая на белый холст полога, повернул лобастую свою голову и посмотрел на Пашку Гагушина, державшего его за под мышки, остановившимся странным взглядом. Тот даже оторопел:
— Ну, ну, не таращь зенки-то, будто невеста! Иди, иди, бычок, не кобенься!
Алеша увидел отчаяние в глазах Веньки, подскочил к нему и рванул его за руку:
— Беги за мной!
Их перехватили у самых ворот. У, как загикали, заулюлюкали казаки! Можно было подумать, что в поселок забежал матерый волк.
— Держи, держи их!
— Оглаушь их, воров, чтоб не брыкались!
— Плеткой бы их той высечь до крови!
— Пори и попова пащенка! Он самый вредный!
Ребят с хищным ликованием потащили к лобному месту. Там стоял Лукашка, оправляя штаны и косо улыбаясь сквозь плачущий рот. Алеша рванулся из рук Гагушина Мирона и закричал исступленно:
— Тас-Мирон! Тас-Мирон! Не смей! Папа вас всех убьет! Всех!
Казаки смеялись:
— Авось не всех. Кого, може, и помилует.
Они были в самом хорошем настроении.
Алешин крик услыхал Асан-Галей, проходивший мимо. Он взглянул в щель плетня, понял, что там творится что-то неладное и бросился во весь дух домой.
Веньку уже затащили на полог. Руки, ухватившие его крепко за локти, были горячи, и впервые в жизни теплота человеческого тела показалась ему пакостной. Казачонок увидал чей-то оголенный, ужасно толстый локоть, волосатый и пупырчатый. Рванувшись изо всех сил, он вцепился в него зубами. Василий Ноготков заорал благим матом и двинул Веньку локтем по лицу. Казачонок упал на землю и, как зверь, с поражающей быстротой побежал на четвереньках. На него злобно навалились двое рослых казаков.
— У, злыдень! Будто волчонок!
Веньку уже растянули на пологе. Чьи-то поганые руки возились над его штанишками. Омерзительно было прикосновение чужих пальцев к телу. Венька все еще дергал ногами и тряс головою. Старик Вязов сердечно его успокаивал:
— Ничо, ничо, парень, потерпи. Без смерти нет вселенной, без брода речки… Для твоего же благоденствия трудимся, для красоты твоей судьбинушки. А вы не мучьте мальчонку, поворачивайтесь скоро.
Свистнула в воздухе талина. Еще и еще. Венька сразу ослаб, его затошнило. Он решил бесповоротно, что он умрет. Ни за что он не останется на земле с этими людьми!. Талина все сильнее и сильнее жгла его. Венька убьет всех людей, всех, кто находится сейчас на дворе. Убьет, а потом умрет сам. Жалости ни к кому не будет… А все-таки как больно, что кончилась его, Венькина, жизнь. Еще вчера только было так хорошо и светло!..
Это было последней мыслью казачонка.
Затем его подхватило, понесло и завертело черным, бесшумным ветром. Он безвольно, словно клок сена, несся в темноте, замурованный внутри большого черного шара. Шар вертелся без устали и смысла, и Венька бился об его смутные стены. О, как бессмысленно и тошнотно было это бесцветное кружение! Падал вокруг дождь… Нет, это не дождь, это были его собственные слезы.
Луша перебегала улицу. Высунув из окна белесую голову, рябая Хинка Вязова весело закричала ей, будто сообщала о большой радости:
— Вашего Веньку порют!.. Орет здорово. Белугой!..
Во двор поселкового правления Луша влетела стремительно, поддерживая на ходу свои тяжелые волосы. Она увидала, как остролицый Пашка Гагушин, стоя на коленях, высоко заносил над Венькой руку с талиной. Женщина молчком проскользнула кому-то под руки и с силой рванула Пашку за плечи. Гагушин от неожиданности перевернулся через голову и смешно уселся на земле, раскинув ноги.
— Да что вы делаете, окаянные?.. Да что вы, ополоумели, заразы? Да я вам горло перегрызу за него! Ну, ты… Поди вон, падло!
Она растолкала державших Веньку казаков и, дрожа от гнева и скорби, опустилась перед мальчонкой на колени и стала оправлять на нем одежду.
Толпа на минуту растерялась… Быстрее всех спохватился Тас-Мирон:
— Чего это, чего это она? Баба хочет суд стариков нарушить? Гони ее взашей!
Луша резко повернулась к нему, забыв о своих волосах. Они сизыми полосами рассыпались по ее спине. Гневно блеснули ее длинные и узкие глаза:
— Цыма ты, скалдырник!
Толпа зашумела:
— Ишь ты, Аника-воин!
— Разъело ей губу-то по ночам с мужиками бороться?
— Долбани ее по загривку, Василий!
Угрожающие голоса становились все злее и злее.
— Заверни-ка ей салазки!
— А еще лучше — подол ей заголить да дегтем вымазать!
Казаки горячили друг друга. Задние толкали в спины передних. Особенно кипятились и выходили из себя старики. Игнатий Вязов тыкал в Лукерью бадажком и шипел:
— Утишите ее, утишите, станишники! Ну, ну… Аль бабы стали бояться?
Двое казаков вцепились в женщину и потянули с полога.
— Не трожьте! Вы!..
Луша от предельного гнева и презрения не могла даже подыскать ругательств.
— А-а, да что там!.. Тащи дегтю!
Пухлый Василий Ноготков стремительно и ловко обхватил Лукерью за поясницу, привстал на левое колено, оторвал ее от земли и, перевернув три раза в воздухе, бросил на полог.
— Вяжи ее! К столбу негодницу! — заревели хриплыми, визгливыми голосами Тас-Мирон, Вязов Игнатий, Яшенька-Тоска. — Сдирай юбку с потаскухи! Пущай вперед на пупыр не лезет!
